Медиа

Обзор дискуссий №8: Новая этика или старая цензура?

Могут ли одни люди лишать других права на высказывание, если это высказывание воспринимается ими как оскорбительное? Есть ли у искусства границы дозволенного — или ему можно все? Должны ли литература, кино, поэзия быть политически корректными — или они принципиально свободны от любых догм? Что такое «новая этика» — разновидность цензуры или давно назревшее и наконец вырвавшееся наружу восстание против ставшего привычным насилия? Об этом спорят сегодня во всем мире: ученые, активисты, политики, художники, студенты и их профессора. 

Дискуссии о том, что такое свобода слова и насколько демократична политика идентичности, не утихают и в Германии. Очередным поводом для них стало стихотворение лидера группы «Раммштайн» Тилля Линдеманна, опубликованное солидным издательством Kiepenheuer & Witsch. Ряд публичных интеллектуалов и писателей высказались резко против самой публикации стихов такого содержания: с их точки зрения, произведение Линдеманна — это «изнасилование в поэтической форме»; другие считают, что «стихи, даже плохие, — это только стихи»

dekoder собрал разные точки зрения: решайте сами, что можно, а что нельзя.

Источник dekoder

Для начала — о предмете спора, поэзии Тилля Линдеманна. Возмутившее многих стихотворение содержит в том числе и такой пассаж: 

Deutsch
Original
Я люблю спать с тобой, когда ты просто спишь
Когда ты совсем неподвижно лежишь. 
(...)
Я могу прикасаться повсюду рукой.
(...)
Только так и должно быть (только так я люблю, только так! я сказал).
Рогипнола подсыплю в вино (Рогипнола щепотку в бокал).
И теперь шевелиться тебе уж невмочь.
И ты спишь, и эта блаженная ночь.
 
(Перевод: Игорь Райхлин)
Ich schlafe gerne mit dir, wenn du schläfst.
Wenn du dich überhaupt nicht regst.
(...)
Kann dich überall anfassen.
(...)
Und genau so soll das sein (so soll das sein so macht es Spaß).
Etwas Rohypnol im Wein (etwas Rohypnol ins Glas).
Kannst dich gar nicht mehr bewegen.
Und du schläfst, es ist ein Segen.

Тилль Линдеманн, Когда ты спишь. Из сборника “100 Gedichte”, Berlin, Kiepenheuer & Witsch, 2020


Многие общественные деятели и журналисты заявили: стихотворение откровенно пропагандирует сексизм и насилие, ему не место в поэтических сборниках. «Это не искусство, это сексистское дерьмо», — считает, в том числе, колумнистка Berliner Zeitung Юлия Мария Грасс:

Deutsch
Original
Вслед за возмущением началась дискуссия — старый добрый спор о свободе искусства, который мы затеваем примерно раз в две недели. Повод всегда один и тот же: белый, гетеросексуальный — часто немолодой — мужчина публикует нечто слегка, а то и в полный рост расистское, женоненавистническое или еще в каком-то смысле шовинистское и называет это искусством. 

Не нужен большой талант интерпретатора, не требуется особых литературных озарений, чтобы понять, что именно здесь написано: «Я — мужчина. Ты — женщина. Я накачал тебя наркотиками и насилую. Это очень круто. Мне по кайфу». Совершенно неважно, говорит ли здесь автор или его «лирический герой». 
Сексистское дерьмо, хоть бы и рифмованное, остается дерьмом.

Die Debatte, die der Empörung nun folgt, ist die gute alte Kunstfreiheitsdebatte, die wir gefühlt alle 14 Tage führen: Ein heterosexueller, weißer - meist alter - Mann veröffentlicht etwas, das am Rande oder gern auch einfach voll und ganz rassistisch, frauenfeindlich oder anderweitig diskriminierend ist und nennt es Kunst.

Es gehört nicht viel Interpretationsfähigkeit und auch kein großartig literarisches Talent dazu, um zu verstehen, was hier steht: „Ich bin ein Mann. Du bist eine Frau. Ich setze dich unter Drogen und vergewaltige ich. Das ist geil.“ Es tut dabei recht wenig zur Sache, ob hier der Autor selbst oder sein „lyrisches Ich“ spricht. Das ist sexistischer Dreck. Und der bleibt sexistischer Dreck, auch wenn er sich reimt.

Юлия Мария Грасс, Поменьше сексистского дерьма, побольше социальной ответственности, будьте так добры!, oпубликовано 05.04.2020


Публикация стихов Линдеманна вызвала возмущение не только в прессе, но и в литературных кругах. Ряд немецких писателей публично обратились к издательству Kiepenheuer & Witsch с требованием пересмотреть свои этические стандарты, а популярная писательница Сибилле БергСибиллe Берг (нем. Sybille Berg, род. в 1962) — немецко-швейцарская писательница и драматург феминистского направления. Пьесы Берг идут в ряде европейских театров, а романы продаются стотысячными тиражами.  и вовсе разорвала контракт с ними. Редактор издательства ответил в официальном заявлении:

Deutsch
Original
Моральное возмущение по поводу стихотворения возникло из-за смешения вымышленного рассказчика, так называемого «лирического я», с автором, Тиллем Линдеманном. 

Понимание разницы между лирическим героем и личностью автора лежит в основе чтения лирики и вообще литературы. Это относится и ко всем стихам этого сборника, и к любой поэзии вообще. Иначе не было бы литературного вымысла, мы не знали бы фантастических образов зла и насилия в литературе мирового уровня, от Генри МиллераГенри Миллер (англ. Henry Miller; 1891–1980) — американский писатель и художник, автор скандально знаменитых интеллектуально-эротических романов «Тропик Рака», «Черная весна» и «Тропик Козерога».  до Брета Истона ЭллисаБрет Истон Эллис (англ. Bret Easton Ellis; род. в 1964) — современный американский писатель, автор известных романов «Законы привлекательности» и «Американский психопат». Проза Истона, полная крови и убийств, многократно подвергалась критике за «пропаганду насилия и мизогинии».  и Э. М. ХоумсЭ. М. Хоумс (англ. A. M. Homes, род. в 1961) — американская писательница и сценаристка, автор романа «Будем ли мы прощены», удостоенного премии Women's Prize for Fiction. Персонажами Хоумс нередко становятся закоренелые злодеи — как, например, главный герой романа «The End of Alice» (1996), педофил и убийца.. Без этого была бы немыслима свобода искусства.

Die moralische Empörung über den Text dieses Gedichts basiert auf einer Verwechslung des fiktionalen Sprechers, dem sogenannten „lyrischen Ich“ mit dem Autor Till Lindemann.

Die Differenz zwischen lyrischem Ich und Autor ist aber konstitutiv für jede Lektüre von Lyrik wie von Literatur allgemein und gilt für alle Gedichte des Bandes wie für Lyrik überhaupt. Andernfalls wären keine literarischen Fiktionen und Phantasien des Bösen, der Gewalt, wie wir sie zahlreich aus der Weltliteratur von Henry Miller über B. E. Ellis bis zu A. M. Homes kennen, möglich und die Freiheit der Kunst damit hinfällig.

Официальное заявление издательства по поводу критики стихотворения Линдеманна «Когда ты спишь» из сборника «100 стихотворений», Хельге Мальхов, редактор спецпроектов, от имени издательства Kiepenheuer & Witsch, oпубликовано 03.04.2020


«Идите к черту с такими отговорками», отозвались на заявление феминистские авторки и активистки. Популярная блогерка Катрин Вайслинг пишет в своем твиттере:

Deutsch
Original
Мужчины, вставшие на защиту Тилля Линдеманна и называющие это искусством, становятся соучастниками. На них лежит ответственность за общество, в котором насилие над женщиной представляется чем-то малозначительным, а фантазии женоненавистника называются «искусством». 
Расскажите об этом жертвам!
Männer, die Till Lindemann jetzt verteidigen und das als Kunst betiteln, machen sich mitschuldig! Mitschuldig an einer Gesellschaft, die Gewalt gegen Frauen relativiert, die misogyne Fantasien als "Kunst" bezeichnen.
Sagt das doch mal einem Opfer!

Катрин Вайслинг


«А где здесь вообще изнасилование? Кто-то кого-то правда насилует — или вы это так читаете?» — задается вопросом колумнист правоцентристской ежедневной газеты Die Welt Ян Кювелер.

Deutsch
Original
Что хуже: плохие стихи или их безграмотная интерпретация? Правильный ответ — второе; глупость страшнее, особенно если раздаются обвинения в сексуальном насилии.
Was ist schlimmer, schlechte Gedichte oder ihre dumme Interpretation? Die richtige Antwort ist B, die dumme Interpretation. Das gilt in besonderem Maße, wenn der Vorwurf einer Vergewaltigung im Raum steht.

Ян Кювелер, Кто кого насилует?, oпубликовано 04.04.2020


«Не передергивайте!» — отзывается на колонку Кювелера колумнистка Der Spiegel Der Spiegel — крупнейший в Германии и в Европе еженедельный журнал с тиражом свыше 800 тысяч экземпляров, основан в 1947 году. Редакция издания расположена в Гамбурге. Известен репортажами и журналистскими расследованиями, за которые был неоднократно награжден различными премиями. Считается, что Der Spiegel во многом определил язык немецкой журналистики (за что журнал также критиковали).— и одна из самых известных феминистских журналисток Германии — Маргарета Штоковски. Пусть Линдеманн сам никого не насиловал, но романтизация самого акта в поэтической форме — уже достаточный повод для критики.

Deutsch
Original
...Обвинений в изнасиловании в этих дебатах нет, есть только упрек в том, что стихотворение, безусловно описывающее изнасилование, его же и превозносит. [...] Непостижимо, как по волшебству, продолжается древняя традиция: мужская агрессия подается как трогательные крики хрупкой ранимой души. [...] Неспособность отличить лирического героя от автора — ошибка, равно как и неспособность отличить критику от «морального возмущения». Искусство имеет право говорить о насилии, поэт имеет право перевоплощаться в преступника, описывать кошмарные злодеяния — но тогда нужно иметь мужество терпеть дискуссии о том, где проходят границы.
… Es gibt in dieser Debatte keinen Vergewaltigungsvorwurf, lediglich den Vorwurf, mit einem Gedicht, das unzweifelhaft eine Vergewaltigung beschreibt, diese Art von Gewalt zu verherrlichen. (...) Wie durch Magie fügt es sich immer wieder in die Tradition, gewalttätiges Verhalten von Männern als irgendwie auch niedlichen Hilfeschrei einer gebrochenen Seele zu vermarkten. (...) Genauso falsch wie die Gleichsetzung von Autor und lyrischem Ich ist die Gleichsetzung von Kritik mit "moralischer Empörung". Kunst darf von Gewalt handeln, sie darf sich in Täter hineinversetzen, grausame Dinge beschreiben — aber sie muss sich eben auch gefallen lassen, dass dann diskutiert wird, wo die Grenzen liegen. 

Маргарета Штоковски, Какие же еще бывают рифмы к «небу», oпубликовано 07.04.2020 


Известному писателю и журналисту, одному из членов «Литературного квартета»Литературный квартет (Literarisches Quartett) — литературное ток-шоу немецкого федерального канала ZDF, в ходе которого четверо участников в свободной форме обсуждают книжные новинки. Выходит с 1988 года. Основателем и соведущим Квартета долгие годы являлся известный критик Марсель Райх-Раницкий, а в разные годы в передаче принимали участие многие немецкие и австрийские писатели, деятели искусства и публичные интеллектуалы.  Максиму Биллеру, потребовалось почти два месяца, чтобы отреагировать на казус Линдеманна. Это неудивительно: текст Биллера, опубликованный в газете Die Zeit 3 июня 2020 года, занял целый разворот. В отличие от других высказываний по тому же поводу — это не емкая колонка и не короткий комментарий. Статья Биллера — полноценный «Манифест просвещения, без жалости и пощады». Отталкиваясь от дебатов по поводу Линдеманна, Биллер заявляет целый ряд полемических тезисов о политике идентичности и положении свободы слова. Для Германии «Манифест» Биллера стал аналогом американского «Письма 150»В июле 2020 года 150 писателей и публицистов подписали открытое письмо против «атмосферы нетерпимости», которую, среди прочего, породил нынешний этап борьбы против расовой дискриминации. Среди подписантов писатели Джоан Роулинг, Салман Рушди и Маргарет Этвуд, лингвист и политический публицист Ноам Хомский, философ и политолог Фрэнсис Фукуяма. По их мнению, «культура бойкота» ведет к ограничению свободы слова, травле, преследованию за «мыслепреступления» и ограничивает научные исследования. , dekoder приводит выдержки из него.

Deutsch
Original
Прочитав декрет комиссарши шпигелевского пролеткульта и фанатки Маркса Маргареты Штоковски, которая сперва провозглашает свободу искусства, а затем немедленно, со страстью влюбленного в цензуру мелкого лавочника, указывает нехорошему искусству: пусть, мол, знает, «где проходят границы», я позвонил в издательство и сказал: держитесь, не сдавайте Линдеманна, не сдавайте его стихи — Бодлера для бедных, — а лучше всего прямо осенью издавайте еще и его дневники, мемуары и все тексты группы Rammstein в придачу. По мне, они звучат так, как если бы вставшая из могилы Лени РифенштальЛени Рифеншталь (нем. Leni Riefenstahl, 1902–2003) — режиссер-кинодокументалист и пропагандист эпохи Третьего рейха. В числе ее работ — знаменитые фильмы «Триумф воли» и «Олимпия».  наглоталась амфетаминов и попыталась впечатлить правых псевдоинтеллектуалов в ШнельродеШнельроде (нем. Schnellrode) — деревня в коммуне Штайгра, расположена на востоке Германии в земле Саксония-Анхальт. В последние годы обрела широкую известность в ультраправых кругах, поскольку в ней проживает Гетц Кубичек — публицист, издатель и идеолог «новых правых», считающийся их интеллектуальным лидером., но какая разница. Не в этом дело. Только там, где Линдеманн пишет и публикует, что хочет, только там писать и публиковаться смогу и я сам. 

О чем тут речь на самом деле? Во-первых — делай раз! — перед нами осознанно, продуманно ложная интерпретация конкретного, несомненно литературного текста. Такова эта идеология остервенения: заклеймить во имя свободы — вот и вся политика идентичности. [...] А поскольку все это неимоверно узколобо, глухо к юмору и, наверное, именно поэтому невероятно привлекательно для среднего класса (последний писк), поэтому — делай два! — речь уже не о маленьких, неприличных стишках-депресняшках Линдеманна, а о глобальной политике идентичности, о чем же еще, об этом поражающем своим уродством, разящем большевистским духом, технократическом боевом лозунге, то есть о псевдо-левой стратегии, орудующей приказами и запретами, о диктатуре языка и литературы, норовящей помочь любой — то исчезающе малой, то огромной — группе угнетенных, замученных, недопущенных, маргинализированных этого мира, вернуть им их права: в искусстве, в политике, в обществе, в мире злобных и гадких огромных корпораций. 

При этом сами апологеты политики идентичности (ПИ) — те самые фанатики догмы, которые не опускаются до сомнения в собственной правоте, присвоили себе право на такую рафинированную гиперчувствительность и такую готовность обижаться, какая не снилась кройцбергскимКройцберг (нем. Kreuzberg) — район в западной части Берлина, известный тем, что стал одним из первых в городе мест компактного проживания турецких иммигрантов. Кроме того, он стал центром ЛГБТ-культуры, а со временем там сконцентрировалась богемная жизнь Берлина вообще. Тем не менее до сих пор на 1 мая в Кройцберге ежегодно происходят демонстрации крайне левых, заканчивающиеся столкновениями с полицией.  ретромусульманам; святость этого права на обиду показывает, насколько неуверенно они чувствуют себя на свежезавоеванном с Грамши наперевес плацдарме власти. «Что ты сказал? Как ты назвал мою мать?» — это вчерашний день. Сегодня мы слышим: «Твои стихи о насилии причиняют боль изнасилованным, убери немедленно!». Или: «Черного на этой картине нарисовал белый. Убрать! Долой!» 

[...]

Ну и что теперь делать? Пожмем плечами, надменно-беззащитно стерпим то, что у нас медленно, но верно большевизируется сфера размышления, письма и политической деятельности? Да пусть себе, чего такого! Кому нужна свобода письма, и мысли, и политики, если больше нет притесненных и оскорбленных? А может, лучше спросить себя — такие ли уж эти активисты идентичности на самом деле левые, прогрессивные рыцари добра и света, если их методы так далеко заводят на территорию темных, злых, абсолютистских сил имени Оруэлла? Да, так и нужно сделать — ведь за каждой идеологией насильственного утопизма стоит другая идеология, еще хуже, — и это не бред салонного колумниста, а вполне серьезное наблюдение, которое очень помогает разгадывать ухватки новомодного левого джихада. 

[...]

Недавно по радио Deutschlandfunk я услышал определение новейшего, остро актуального сорта левизны: «Политикой идентичности называют политический подход, который ставит в центр внимания какую-то одну группу людей с их потребностями и особенностями». Куда уж честнее и очевиднее: тут не всякий человек человеку сестра и брат, а только некоторые, не все, а именно те, которые нашли себя в одном коллективе пострадавших, жертв и носителей фенотипа, а от всех остальных они терпят — или воображают, что терпят — сплошные унижения и отвержения: другие умнее, привилегированнее, белее, гетеросексуальнее, мужественнее, богаче, сильнее. Если это не напоминает любимую манеру нынешних правых, очень правых и ультраправых обижаться, если это определение политики идентичности не вызывает в памяти отцов идентитарного движенияИдентитаристы — ультраправое направление западноевропейской политической мысли, возникшее через несколько десятилетий после окончания Второй мировой войны во Франции. Распространилось в остальных странах Западной Европы, повлияло на американскую идеологию «алтрайтов». Исследователи полагают, что его сторонники пытаются провести своеобразный ребрендинг довоенного расизма и этнонационализма. Их цель — вернуть соответствующие идеи в легальный политический дискурс, заменив наиболее одиозные термины более нейтральными. Статьи и книги мыслителей-идентитаристов во многом повлияли на идеологию «Альтернативы для Германии», лидеры которой в ходе миграционного кризиса говорили о целенаправленном «обмене населением».  — Гитлера, Геббельса, РозенбергаАльфред Розенберг (нем. Alfred Rosenberg, 1893–1946) — один из главных идеологов Третьего рейха, автор книги «Миф XX века». Считается отцом таких ключевых понятий нацистской идеологии, как «расовая теория», «окончательное решение еврейского вопроса» и «вырождение искусства». В годы войны стал министром оккупированных территорий на востоке Европы и в этом качестве был одним из организаторов уничтожения гражданского населения. Нюрнбергский трибунал приговорил его к смертной казни., их фиксацию на немецких братьях и сестрах с их «потребностями и особенностями», если кому-то непонятно, что фетишизация собственной идентичности автоматически ведет к социальному и расовому принижению всех, кто остался за чертой, — словом, если кто-то в упор не видит брата-близнеца: то же презрение к демократии, та же страсть к регламенту, та же похоть контроля, та же одержимость чистотой рядов, которая описывает оба политических лагеря идентичности, — кто не желает этого замечать, не увидит и еще одной параллели. 

Послушаем еще раз радио Deutschlandfunk: необходимость занять правильную сторону в вопросе идентичности обосновывается — самым реакционным образом — «потерей идентичности в глобализированном обществе». Отсюда, ясное дело, вытекает: глобализация — бяка, от нее все зло, она, в общем, во всем виновата, и даже само название уже говорит о том, что она чересчур велика для маленького тайного националиста в каждом из нас. А отсюда в свою очередь вытекает и еще кое-что: если сегодняшние правые спасают потерянного, обнищавшего, выбитого из колеи современного человека старыми дедовскими способами — шовинизмом, нарциссизмом, возвеличиванием собственной национальной и культурной идентичности, если они делают его счастливым повелителем родного биотопа, — то левые наших дней утешают своих сторонников, напуганных злобным универсальным миром, действуя, хотя и под прикрытием борьбы за справедливость, но все же классическими тоталитарными средствами. А именно: запретом, обобществлением чувства и мысли, отрицанием всего не-своего, а также языковым, понятийным террором. Их собственная концепция антиглобализма — не что иное, как левая сторона крайне правой медали, их собственная псевдоосвободительная игра «мы против всех остальных» — частенько выливается в самый обыкновенный, неприкрытый, правофланговый расизм, и это на загляденье ярко проявляется в этом боевом кличе — звучащем как бы неуверенно, с опасливым кряхтеньем, — боевом кличе о «старом белом мужике», которому якобы принадлежит власть во Вселенной. А я-то, спрашиваю я себя, я-то кто тогда? Я тогда буду не то чтобы старый, не очень-то белый, вполне себе пархатый жид? Насколько левой можно признать такую политику, как исключение студентов-евреев университета Вирджинии из инициативной группы против движения за превосходство белой расы (white supremacists) на том основании, что студенты-евреи, как думают их соученики — гои, прогрессисты и ревностные комиссары ПИ, — наверняка поддерживают Израиль, а значит, исповедуют расизм, как все израильтяне? И почему, в конце концов, волшебный принцип всех ПИ-бойцов — «наделение себя полномочиями» (Selbstermächtigung) — звучит эхом «Закона о чрезвычайных полномочиях»Закон о чрезвычайных полномочиях (нем. Ermächtigungsgesetz) — закон, принятый 24 марта 1933 года Рейхстагом и наделивший правительство во главе с Адольфом Гитлером фактически диктаторскими полномочиями вопреки действовавшей Конституции Германии. Правительство получило право издавать законы почти по всем сферам жизни, а также полную свободу внешнеполитической деятельности.   (Ermächtigungsgesetz) 1933 года?

Мне видится и еще одна жуткая деталь, объединяющая левую и правую ПИ, — слабонервным лучше не читать, сейчас будет эссеистический аналог graphic content, «шокирующие кадры»: если начинающие нацисты прошлого века были кучкой обделенных, завистливых, глубоко посредственных, асоциальных немецких мещан и люмпенов, которые, не находя для себя места в буржуазном, ориентированном на успех, довольно-таки еврейском обществе конца XIX века, удачно придумали не становиться самим удачливыми игроками на бирже, хорошими писателями, врачами, а просто объявить себя привилегированными немцами по квоте, назвать это расой господ — с чем немцы, вообще народ по жизни обиженный и обделенный, радостно согласились, — так вот сегодня точно так же многие, очень, очень многие поклонники ПИ предъявляют, со слезами и стигмой, свои социальные, сексуальные, половые, моральные якобы скорби и страдания, свою принадлежность к лагерю таких-то и таких-то — на самом деле с одной понятной целью: убрать с дороги социальных и профессиональных конкурентов и занять наконец-то освободившееся место. 

Что же, я — чересчур жесток, бессердечен, нагл? Разумеется, само собой. Никуда не денешься, бывает, что без этого не обойтись; бывает, что нельзя поддаваться мороку, когда невозможно различить между настоящими и фальшивыми слезами противников, когда, как сейчас, пытаешься разобраться в глубинных механизмах левого мейнстримного активизма. 

[Я давно задаюсь вопросом], сколько мелких и жалких капиталистических фантазий о карьере, сколько тоски по власти на самом деле прикрываются прекрасной просветительской идеей полной и окончательной эмансипации женщин, которая для меня по-прежнему живет в самом сердце всех подлинных освободительных движений. А что если женщины не хотят ничего другого, как только стать новыми господами? Как совместить эти хищнические желания с прогрессом и ПИ?

Удивительно, что именно великая исследовательница гендера и мелкая плагиаторша Корнелия КоппетчКорнелия Коппетч (нем. Cornelia Koppetsch,  род. в 1967) — немецкий социолог и политолог, специалист по проблемам социального неравенства, а также по семейной и гендерной проблематике. Преподает в университете Дармштадта. В конце 2019 года Коппетч были предъявлены обвинения в плагиате: в ее книге «Общество гнева» обнаружились прямые заимствования из текстов Андреаса Реквица и других современных социологов, в том числе Венди Браун, Зигмунта Баумана и Славоя Жижека. в том же контексте любит говорить о «женщинах, которым не дают подняться наверх», а левые шаманы идентичности Леа ЗуземихельЛеа Зуземихель (нем. Lea Susemichel, род. в 1976) — немецко-австрийская журналистка феминистского направления. С 2006 года — главный редактор феминистского журнала «an.schläge», работающего в интерсекциональном и квир- ключе.  и Йенс КастнерЙенс Кастнер (нем. Jens Kastner, род. в 1970) — социолог, культуролог и независимый журналист. Теоретик «левого» направления в искусстве.  усматривают самую большую предопределенную рождением проблему женщин в том, что они в «индивидуальном планировании карьеры» постоянно наталкиваются на «стеклянный потолок». «Подняться наверх», «карьера», «должности в совете директоров» — разве об этом писали Карл Маркс и «Коллектив реки Комбахи»«Коллектив реки Комбахи» — организация, существовавшая во второй половине 1970-х годов и объединявшая темнокожих феминисток. Ее участницы считали, что ни движение за гражданские права афроамериканцев, ни белые феминистки не выражают их особых интересов: первое — поскольку было сексистским и гомофобным, вторые — в силу своего расизма. («Combahee River Collective») — черные феминистки и лесбиянки, изобретательницы политики идентичности, в эпоху ее чистоты и неиспорченности?

Так что же, ПИ — идеология исключительно карьеристов и карьеристок? Ничего подобного. Бездарность, посредственность, болезнь, пол и т.п. — это написанные нам на роду и определяющие всю нашу жизнь признаки группы? Ни в коем случае! Если человек борется за то, чтобы врожденные факторы не мешали его свободе, автономии, равноправию, не усиливали его неврозы — разве это превращает его, тайно и неуклонно, в крайне-правого эссенциалиста? Уж точно нет, особенно если все время напоминать себе, что левые и правые фланги все время опасно сближаются и что давно уже пора вернуться к универсализму Просвещения — матери всех левых движений. 

Сейчас, в начале XXI века, нам, пережившим колоссальные провалы всех этих вымощенных благими намерениями левых экспериментов, с миллионными жертвоприношениями подопытных человечков, включая и самих начальников этих соцкоммунистических лабораторий, сейчас, мне кажется, самое время вспомнить буржуазные — в самом лучшем, экстремально либеральном, смысле слова — буржуазные идеи позапрошлого века, вернуть их на место — ради всех тех многочисленных людей, которых наше общество по-прежнему затирает, высмеивает, выблевывает на обочину. 

Еще один левый эксперимент — на сей раз с политикой идентичности — только продлевает их мучения, потому что всякий раз, когда теория должна претвориться в практику, заканчивается воздух — метафорический и реальный, — и все мы, живущие в относительной автономии благодаря собственной дисциплине, образованию и доле везения, все мы тогда лишаемся прав и становимся такими же маргиналами, как и любые представители гражданского интеллектуального сословия после любой красной псевдореволюции. 

Ну и последняя, патетическая, кода моего безжалостного манифеста. Конец политики идентичности — необходимый и заслуженный — станет началом нового, свободного, в том числе от предрассудков, общества. Общества, в котором каждый сильный и «обретший власть»Концепция «эмпауэрмента» (англ. empowerment), то есть «обретения власти», получила популярность в англоязычном политическом дискурсе в 1960–1970-е годы. Она означает процесс, направленный на обретение социально ослабленными группами граждан (женщинами, людьми не белой расы, бедными и т.д.) «коллективного» или «критического сознания». Делается это посредством равноправного участия индивидов в групповой деятельности по развитию внутренних способностей к гражданскому действию — «власти действовать».  будет знать, где пролегают границы и когда ему следует больше думать о слабых, чем о себе. Общества, общности, нации, чего угодно, в котором все равно, конечно, будет сколько угодно лицемерия и лжи, большого и малого воровства, очень много супружеской измены, еще больше зависти между писателями и художниками, да и всеми остальными. И в котором, тем не менее (и даже благодаря всему этому), поэт и певец — хотя бы и Тилль Линдеманн — своими стихами и песнями заработает столько денег и славы, сколько сможет унести.

Als ich las, wie die Spiegel-Politoffizierin, das Karl-Marx-Fangirl Margarete Stokowski in ihrem (...) Denk-Ukas erst die Freiheit von Kunst deklarierte, danach abersofort wie jeder zensurgeile Kleinbürger erklärte, die böse Kunst müsse wissen,"wo die Grenzen liegen", rief ich die Leute von meinem Verlag an und sagte zu ihnen, haltet durch, haltet zu Lindemann und seiner Baudelaire-light-Poesie, und bringt am besten gleich im Herbst auch noch seine Tagebücher, seine Memoiren und alle Rammstein-Songtexte raus. Die klingen in meinen Ohren zwar oft so, als würde die wiederauferstandene Leni Riefenstahl auf Speed die pseudointellektuellen Altidentitären von Schnellroda beeindrucken wollen, aber egal. Denn nur wo ein Lindemann schreiben und publizieren kann, was er will, kann ich es auch.

Worum geht es hier genau? Zunächst einmal — Schritt eins sozusagen — um das bewusst falsche, taktische Interpretieren eines ganz konkreten, ausgewiesen literarischen Textes im Namen einer verbissenen Ächtungs- und Befreiungsideologie, genannt Identitätspolitik. (...) Und weil das alles so unglaublich denkfaul und humorlos und wahrscheinlich genau deshalb zugleich der letzte Mittlere-Schichten-Lifestyle-Hit ist, geht es hier — Schritt zwei — nicht nur um Till Lindemanns kleines, schmutziges Depri-Gedicht, sondern ganz allgemein um Identitätspolitik, was denn sonst, um diesen unglaublich hässlichen, bolschewistisch anmutenden, technokratischen Kampfbegriff, also um die — angeblich — linke Strategie, per Befehl, Verbot, Sprach und Schreibdiktatur jeder auch noch so kleinen oder großen Gruppe Unterdrückter, Gequälter, Ausgeschlossener, Marginalisierter dieser Erde zu ihren Rechten zu verhelfen — in der Kunst, in der Politik, in der Gesellschaft, in der Welt der bösen CEOs. Dass dabei den Anhängern von Identitätspolitik, den von jedem Selbstzweifel freien IP-Dogmatikern und -Spaßbremsen, ihr selbst erklärtes Recht auf eine fast schon kreuzberghaft und retromuslimisch anmutende Überempfindlichkeit und Bereitschaft, beleidigt zu sein, oft am heiligsten und wichtigsten ist, zeigt, wie unsicher sie sich noch auf dem gerade erst gramscimäßig eroberten Macht-Terrain fühlen. "Hast du was gegen meine Mutter gesagt?" war gestern. Heute heißt es: "Deine Gedichte über Gewalt tun Vergewaltigten weh, weg damit!" Oder: "Den Schwarzen auf diesem Bild hat ein Weißer gemalt. Abhängen!".

(...)

Inzwischen [hat man auch verstanden, dass] man mit der dubiosen neolinken Gruppen- und Minderheitenfetischisierung namens Identitätspolitik nicht nur im Kulturbetrieb Stress machen kann, sondern auch in der echten,
realen Realpolitik.

So, und was machen wir jetzt? Lassen wir es einfach nur zu — schulterzuckend, arrogant, wehrlos –, dass sich langsam, aber sicher mal wieder die Welt des Schreibens, Denkens und politischen Handelns bolschewisiert? Klar, warum nicht, wer braucht schon Freiheit beim Schreiben und Denken und Politikmachen, wenn es keine Diskriminierten und Beleidigten mehr gibt? Oder fragen wir uns lieber, wie links und fortschrittlich und gut gemeint die Ziele von Identitätsaktivisten wirklich sind, wenn schon ihre Methoden mehr so in die dunkle und böse, orwellhaft-absolutistische Richtung gehen? Ja, genau das sollten wir tun — denn dass sich hinter jeder gewalttätigen, utopistischen Ideologie oft eine andere, noch bösere Ideologie versteckt, ist nicht bloß eine kleine, fiese Salonkolumnisten Sottise, sondern auch eine ernst gemeinte Beobachtung, die beim Durchschauen des aktuellen Linksdschihadismus unbedingt weiterhilft.
(...)

Die Definition des neuesten und heißesten Linksdings, die ich neulich im Deutschlandfunk gehört habe: "Identitätspolitik nennt man politisches Handeln, bei dem je eine Gruppe von Menschen mit ihren Bedürfnissen und Besonderheiten im Mittelpunkt steht." Eindeutiger und klarer kann man nämlich gar nicht zugeben, dass es hier überhaupt nicht darum geht, dass alle Menschen Brüder und Schwestern werden, sondern ausdrücklich nur einige von ihnen — und zwar die, die sich als Mitglieder ein und desselben Leidens-, Opfer- und Phäno-Kollektivs sehen und zu Recht oder zu Unrecht von all den anderen, andersartigen, klügeren, besser gestellten, weißeren, heterosexuelleren, männlicheren, reicheren, stärkeren Menschen zurückgesetzt und erniedrigt fühlen. Und wen das wiederum nicht an die ganz normale Beleidigtentour von Rechten, sehr Rechten und Ultrarechten von heute erinnert; wer bei dieser IP-Definition nicht automatisch an die UrIdentitären Hitler, Goebbels, Rosenberg denkt, für die ja immer nur die eigenen deutschen Brüder und Schwestern und ihre "Bedürfnisse und Besonderheiten im Mittelpunkt" standen; wer nicht versteht, dass die Fetischisierung des eigenen Selbstverständnisses automatisch zur sozialen und rassischen Herabsetzung aller anderen führt, die nicht dazugehören — wer also keine Lust hat, ganz allgemein die absolut zwillingshafte zynische Demokratieverachtung, Reglementierungslust und Ausschließungsobsession beider politischer Identitätslager zu erkennen, der wird vermutlich eine weitere Parallele auch nicht sehen wollen.

Hören wir noch mal beim Deutschlandfunk rein, wo die Notwendigkeit, für die gute IP-Sache zu sein, ganz reaktionär mit dem "Verlust von Identität in der globalisierten Gesellschaft" begründet wird. Daraus folgt ja ganz klar: Die Globalisierung ist Mist, ist der Teufel, ist irgendwie an allem schuld, und wie schon der Name sagt, zu groß für den kleinen, versteckten Nationalisten in jedem von uns und von euch. Und daraus folgt dann natürlich auch: Wo die heutigen Rechtsrechten den verwirrten, entwurzelten, verarmten modernen Menschen mal wieder durch die chauvinistische und narzisstische Überhöhung seiner nationalen und kulturellen Identität glücklich und zum Beherrscher seines Biotops machen wollen, versuchen also die zeitgenössischen Linken, ihren Leuten dadurch die Angst vor der bösen neuen Universalwelt zu nehmen, indem sie auf ihre, vermeintlich gerechtigkeitsorientierte, Weise mit den klassischen totalitären Mitteln wie Verbot, Vergemeinschaftung des Denkens und Fühlens, Herabsetzung des Nicht-Eigenen sowie Sprach- und Terminologie-Terror arbeiten. Dass ihr eigenes Anti-Globalisierungs-Konzept aber nichts anderes ist als die linke Seite einer sehr rechten Medaille, dass dieses schein-emanzipatorische Wir-gegen-die-Anderen Spiel oft in ganz offenen, stinknormalen, rechtsaffinen Rassismus mündet, zeigt sich besonders schön bei der immer leicht unsicher krächzend herausgebrachten IP-Kampfformel vom "alten weißen Mann", dem angeblichen master of the universe. Was bin dann eigentlich ich, frage ich mich jedes Mal, wenn ich sie lese oder höre, vielleicht ein nicht ganz so alter und nicht ganz so weißer Saujude? Und wie links ist es etwa, wenn jüdische Studenten der Universität von Virginia von einer Initiative gegen weiße Suprematisten ausgeschlossen werden, weil sie aus Sicht ihrer gojischen, progressiven Kommilitonen und eifrigen Identitätskommissare als Juden bestimmt Israel unterstützen und damit dieselben Rassisten sind wie alle Israelis? Und warum, verdammt noch mal, klingt das magische IP-Wort "Selbstermächtigung" genauso wie "Ermächtigungsgesetz"?

Es gibt, glaube ich, noch eine weitere schreckliche Gemeinsamkeit zwischen linker und rechter Identitätspolitik, und wer schlechte Nerven hat, sollte nicht weiterlesen, denn was jetzt kommt, ist so eine Art essayistischer graphic content: So wie die alten 20.- Jahrhundert-Nazis in ihrer Jugend ein Haufen zu kurz gekommener, neidischer, völlig unbegabter, asozialer deutscher Kleinstspießer und Lumpenproletarier waren, die sich in der bürgerlichen und ziemlich jüdischen Leistungsgesellschaft des ausgehenden 19. Jahrhunderts nicht zurechtfanden und sich, statt selbst gute Schriftsteller, Börsenmakler oder Ärzte zu werden, kurzerhand zu privilegierten Quoten-Deutschen aka Herrenmenschen erklärten, was die Deutschen an sich, als ewiges Zukurzgekommenenvolk, eh super fanden — genauso kommen mir heute viele, wirklich sehr viele IP-People vor, die mit dem tränenreichen, stigmatisierenden Hinweis auf die sie angeblich beleidigende sexuelle, soziale, geschlechtliche, moralische Zugehörigkeit von Irgendwem zu Irgendwas einfach nur gesellschaftliche und berufliche Konkurrenten aus dem Weg räumen wollen, um zum Schluss selbst ihren Platz einzunehmen. 

Bin ich zu hart, zu herzlos, zu arrogant? Ja, natürlich, was sonst. Aber das muss man manchmal sein, wenn man sich nicht von den echten und gespielten Tränen seiner Gegner verwirren lassen, wenn man, wie in diesem Fall, ganz konkret die tieferen Mechanismen des linken En-vogue-Aktivismus durchschauen will.

(...)

[Ich frage mich innerlich schon lange] wie viele kleine schmutzige kapitalistische Karriere-Träume und Macht-Sehnsüchte in Wahrheit hinter der eigentlich sehr aufklärerischen und richtigen Idee der völligen und unumkehrbaren Frauenemanzipation stecken, die für mich bis heute den existenziellen, lebenserhaltenden Kern aller anderen wahren Emanzipationsbewegungen ausmacht. Geht es den Frauen vielleicht doch nur darum, die neuen Herren zu werden? Und wie fortschrittlich und IP-konform ist eine solche raubtierhafte Vision? Ausgerechnet die große Genderforscherin und kleine Plagiatorin Cornelia Koppetsch im gleichen Zusammenhang gern von "Frauen, die im Aufstieg blockiert worden sind" spricht, während die linken Identitätsflüsterer Lea Susemichel und Jens Kastner das größte herkunftsdeterminierte Problem von Frauen darin sehen, dass sie "bei ihrer individuellen Karriereplanung" immer wieder gegen die "gläserne Decke" ihrer geschlechtlichen Zugehörigkeit stoßen. Aufstieg, Karriere, Aufsichtratsposten — das sind, finde ich, wirklich nicht die Begriffe, die nach Karl Marx oder dem Combahee River Collective klingen, den schwarzen, lesbischen Erfinderinnen von Identitätspolitik, als sie noch gut und unschuldig war. 

Ist Identitätspolitik am Ende also eine reine Karrieristen- und KarrieristinnenIdeologie? Natürlich nicht. Sind Talentlosigkeit, Durchschnittlichkeit, Krankheit, Geschlecht etc. schicksalsgegebene, schicksalsgebende Gruppenmerkmale? Um Gottes willen, nein! Ist jeder, der dafür kämpft, dass seine Herkunft ihn nicht dabei behindert, ein selbstbestimmter, freier, gleichberechtigter, unneurotischer Mensch zu sein, heimlich und automatisch ein rechtsrechter Essenzialist? Sowieso nicht — schon gar nicht, wenn er sich immer wieder bewusst macht, dass linker und rechter Gruppenstolz einander gefährlich nah kommen können und dass es auch sonst mal wieder an der Zeit wäre, zum Universalismus der Aufklärung zurückzufinden, der Mutter aller linken Bewegungen.

Jetzt, am Anfang des 21. Jahrhunderts, nach all den brutal misslungenen, manchmal vielleicht sogar gut gemeinten Linksexperimenten, tödlich für Millionen der dabei eingesetzten menschlichen Versuchskaninchen sowie für viele Chefs der sozkommunistischen Labors selbst, ja, jetzt wäre, finde ich, genau der richtige Zeitpunkt, um an den — im guten, extremliberalen Sinn — bürgerlichen Ideen des vorletzten Jahrhunderts anzuknüpfen, und zwar gerade für die vielen Menschen, die von unserer Gesellschaft immer noch weggeschoben, ausgelacht, ausgekotzt werden.Ein weiteres linkes, diesmal identitätspolitisches Experiment würde ihr Leid aber im Gegenteil nur wieder einmal verlängern, weil immer dann, wenn aus Theorie Praxis werden soll, am Ende keiner mehr Luft bekommt, metaphorisch und ganz real, und wir alle, die wir bereits ein ziemlich selbstbestimmtes Leben haben, qua Disziplin, Bildung und ein bisschen Glück, würden dann genauso entrechtet und marginalisiert werden wie etwa die meisten Intellektuellen und Bürger nach einer beliebigen roten Fake-Revolution

Letzter, vielleicht etwas zu pathetischer Schlenker dieses eiskalten Aufklärungsmanifests: Das verdiente und notwendige Ende von Identitätspolitik wird aber — umgekehrt betrachtet — der Anfang einer ganz neuen, vorurteilslosen, freien Gesellschaft sein. Einer Gesellschaft, in der jeder Starke und Erstarkte wissen wird, wo seine Grenzen liegen und ab wann er mehr an die Schwachen denken muss als an sich selbst. Einer Gesellschaft, Community, Nation, was weiß ich, in der es trotzdem natürlich immer noch eine Menge Lüge, Heuchelei, großen und kleinen Diebstahl, sehr viel Ehebruch und noch viel mehr Neid unter Künstlern und Schriftstellern und überhaupt allen Menschen geben wird. Und in der trotzdem und genau deshalb ein Dichter und Sänger wie Till Lindemann mit seinen Songs und Gedichten weiter so viel Geld verdienen und so viel fame einsammeln kann, wie er will.

Максим Биллер, Манифест просвещения, без жалости и пощады, oпубликовано 03.06.2020


Высказывание Биллера — это повод для дискуссии более широкой, чем обсуждение одного (плохонького) стихотворения. Дискуссии о том, где проходит грань между цензурой и этикой, могут и должны становиться сложнее, глубже, возможно, даже непримиримее. Но заняв позицию в них, главное — помнить: аплодисментов — не будет. 

Deutsch
Original
Искусство есть искусство, ему все можно. Отображать реальность, отрицать мораль. Исследовать бездны — притворяясь безучастным. Воспевать насилие в его самых отталкивающих проявлениях — изображая мужскую сексуальность в самом жалком виде. У искусства нет долгов перед публикой, оно не обязано обеспечивать эстетические переживания, не обязано обогащать сведениями. 

Искусству можно все. Лишь одного ему нельзя: ждать аплодисментов. Нигде и никогда.

Kunst ist Kunst und darf alles. Wirklichkeit abbilden und Moral ausblenden. Abgründe ausloten und dabei unbeteiligt tun. Gewalt in ihren widerwärtigsten Erscheinungsformen feiern und zugleich ein erbärmliches Bild männlicher Sexualität zeichnen. Sie schuldet ihrem Publikum kein ästhetisches Erlebnis, nicht einmal einen Erkenntnisgewinn. 

Alles das darf Kunst, immer. Nur Applaus darf sie nicht erwarten, nie.

Арно Франк, Давно знакомые каракули, oпубликовано 05.04.2020

Редакция декодера

Перевод: Люба Гурова

читайте также

Конституционный патриотизм в Германии

Документ, задуманный как временное решение, действует уже более 70 лет. Для многих Основной закон стал отправной точкой нового немецкого патриотизма. А также популярным экспортным товаром со знаком качества «Сделано в Германии».

Удовольствие женщины — в план пятилетки!

Выполнить и перевыполнить пятилетний план по женским оргазмам на душу населения! Лидеры многих социалистических стран не нашли бы в этом лозунге ничего удивительного. Об этом – в гнозе социолога и историка сексуальности Катерины Лишковой.

Гнозы
en

Изображая жертву: о культуре виктимности

«Политическая корректность опасна тем, что она возрождает племенное мышление» – «То, что вы называете политической корректностью, я называю прогрессом». Этот обмен репликами — фрагмент из недавней дискуссии между Джорданом ПетерсономДжордан Петерсон (Jordan Peterson — род. 1962) — канадский психолог, общественный деятель и автор популярной книги «Двенадцать правил жизни. Противоядие от хаоса». Петерсон известен своими открытыми выступлениями против законодательного внедрения принципов политической корректности, в частности, внесения поправки о свободе выражения гендерной идентичности в Канадский Акт о Правах Человека. В серии видеороликов на YouTube, в своих публичных выступлениях и в публикациях, Петерсон критикует марксизм, гражданский активизм за права человека и, в целом, «подпольный аппарат радикальных левых» за навязывание языковых норм и ограничение свободы слова.  и канадской журналисткой Мишель Голдберг. Коротко и емко, он наилучшим образом отражает суть сегодняшних дебатов по поводу меньшинств и их права голоса в современном обществе. 

«Все чувствуют угрозу»

«Все чувствуют угрозу; одни — от большинства, другие — от меньшинства. Те и другие при очень разных шансах на самореализацию страдают от страха перед неполнотой своего коллективного бытия», пишет немецкий социолог Хайнц Буде1. Действительно, самореализация, а не успешное «встраивание» себя в заранее заданные рамки, стала главным императивом сегодняшнего западного общества — «общества сингулярностей», как назвал его другой немецкий социолог, Андреас Реквиц2. Сегодня не только каждый индивид, но и многие группы претендуют на статус «особенных», стремятся определить себя через ту или иную уникальную идентичность. При этом, пишет Реквиц, как для отдельных людей, так и для целых сообществ стремление к оригинальности и неповторимости является не просто субъективно желанным, но и социально ожидаемым3. Как это ни парадоксально, но быть «уникальным» — это и значит соответствовать требованиям сегодняшнего образованного городского среднего класса.

Уникальность, неповторимость, оригинальность существуют не сами по себе, но, напротив, социально производятся и воспроизводятся. Их создают и конструируют социальные агенты — отдельные индивиды, организации, институты. И именно в процессе этого конструирования нередко возникает конфликт между группами, претендующими на то, чтобы быть особенно особенными, и опасающимися, что их право на самоопределение будет ограничено извне. Точно так же, как в дебатах между Петерсоном и Голдберг: одни чувствуют, что не могут произносить те или иные вещи вслух, а другие — что их не слышат. И те, и другие ощущают себя жертвами.

Сегодня принято стремиться к тому, чтобы быть уникальным и особенным. Возможна ли в таком обществе солидарность?  © Chris Murphy/flickr, CC BY-NC-ND 2.0

Действительно, сингулярность — уникальность —  к которой сегодня принято стремиться, нередко понимается как сингулярность пережитой  в прошлом или переживаемой в данный момент дискриминации. Женщины, темнокожие, мигранты, мусульмане, люди с теми или иными недугами: все чаще в публичных дебатах (таких, например, как #metoo или #faceofdepression) «особенность» жизненного опыта отдельных социальных групп сводится к особенностям насилия, этот опыт сформировавшего. Дискуссия о правах угнетенных групп ведется, как минимум, с послевоенных попыток осмысления Холокоста и колониальной истории, и с середины 1960-х годов приобретает глобальное значение. Однако за последние несколько десятилетий фокус этой дискуссии сместился с борьбы за всеобщие права человека на борьбу за права отдельных сообществ4

«Взгляды автора не соответствуют сегодняшним представлениям о роли женщин»

Нет никакого сомнения в том, что насилие и дискриминация действительно существуют (с этим согласился бы даже Джордан Петерсон – по его мнению, в сегодняшнем обществе дискриминируют белых мужчин среднего класса). Более того, насилие и дискриминация, действительно, могут в большой степени определять ход жизни многих людей. Вопрос, который волнует сегодня многих исследователей заключается не в том, насколько обоснованны притязания тех или иных людей, групп, сообществ на статус жертв. Нет, вопрос в другом: какого рода социальные отношения возникают вокруг статуса жертвы?

Отвечая на этот вопрос, социологи Брэдли Мэннинг и Джейсон Кэмпбелл говорят о формировании в западном обществе – в особенности, в США – так называемой «культуры виктимности». Эта культура, пишут Мэннинг и Кэмпбелл, породила целый ряд новых понятий и практик, призванных защитить хрупкое — особенное, уникальное — «я» от насилия мнимого или настоящего. В американских кампусах борятся с «микроагрессиями»: непреднамеренными, но оскорбительными с точки зрения жертвы, высказываниями. Микроагрессией может стать, например, комплимент женщине по поводу ее обуви или прически; ей может стать рэп в исполнении белого музыканта или китайское блюдо в столовой американского университета. Точно так же рассуждения Иммануила Канта об устройстве общества могут расстроить современных студентов — уже в 2008 году одно из изданий «Критики чистого разума» вышло с примечанием от издательства: «Взгляды автора не соответствуют сегодняшним представлениям о роли женщин и этнических меньшинств». Наконец, целый ряд институций — администрации колледжей, дирекции музеев, продюсерские фирмы — изгоняют провинившихся или подозреваемых в насилии личностей из публичного пространства. 

Культура виктимности породила и новую форму моральной иерархии, где жертва имеет первостепенное право на высказывание. Если не в судебном, то, как минимум в репутационном смысле, осуществилась смена фундаментальных презумпций: презумпция невиновности сменилась на презумпцию виновности — виноват, пока не доказано обратное. При этом решение о степени вины нередко принимает сторона, считающая себя жертвой, — в единоличном порядке.

Солидарность для 99% 

Характерной чертой культуры виктимности становится, по мнению некоторых критиков, так называемый «карцерный активизм», когда одни группы используют инструменты государственной власти для подавления представителей других. Так, некоторые феминистки критикуют активисток движения #metoo именно за их готовность «спустить собак» и «запереть в тюрьмах» тех, кого проще всего категоризировать как насильников — мужчин из социально уязвимых групп.

Культуру виктимности и общество сингулярностей критикуют как справа, так и слева, причем критики с обеих сторон задаются одним и тем же вопросом: не грозит ли нам новая форма тоталитаризма? Отличие в ответах на этот вопрос. Если консервативные мыслители считают что выход — в большей индивидуализации, в императиве личных достижений над социальными структурами, то левые критики культуры виктимности настаивают на том, что борьба с насилием, неравенством и дискриминацией должна вестись не отдельными группами, а совместными усилиями. Поиск солидарности — а не сингулярности — является единственным выходом из тупика, в котором отдельные сообщества борются за перераспределение привилегий в свою пользу, а не за общее благо. Именно на этих позициях стоит как ряд активистских движений (например, UnteilbarUnteilbar («Неразделимое») – движение за солидарность, основанное в 2018 году. Главный принцип движения: социальное государство, миграция и помощь беженцам – это проблемы, которые касаются всех и которые должны решаться совместно. Первая демонстрация, собранная движением, прошла в Берлине 13 октября 2018 года и собрала, по разным оценкам, от 100 до 240 тысяч участников. Движение Unteilbar было поддержано рядом политических партий («Левые», «Зеленые», социал-демократической партией), тысячами гражданских организаций и рядом общественных деятелей. Повторная демонстрация прошла в Дрездене 24 августа 2019 года и собрала около 40 тысяч человек. Критики движения выступают против участия в демонстрации крайне-левых, анти-израильских организаций, а также против призыва Unteilbar открыть границы для всех желающих попасть в Германию беженцев. в Германии или феминистские забастовки Huelga feministaHuelga feminista (исп.) — феминистская забастовка. Первая феминистская забастовка впервые прошла Испании 8 марта 2014 года и с тех проходит в этот день ежегодно. Своей задачей организаторы забастовочного движения видят создание кросс-секторальной повестки. Выходя на забастовку, феминистки не только требуют равных трудовых прав для женщин во всем мире и во всех сферах занятости, но и выступают против ультраправых политических сил, ограничивающих права различных меньшинств. Важной частью движения huelga feminista является и экологический активизм. «Феминизм становится движущей силой социального протеста», считают забастовщицы, и именно он, по их мнению, должен стоять во главе акти-капиталистического авангарда.  в Испании), так и многие социологи, политологи, экологи, гендерные исследователи. 

«Феминисткам необходимо объединяться с другими анти-капиталистическими и анти-системными движениями, чтобы стать феминизмом для 99% человечества. Только объединившись с анти-расистами, экологами, защитниками трудовых прав и прав мигрантов, мы сможем победить неравенства и сделать нашу версию феминизма надеждой для всех остальных», — пишут в своем «Манифесте» социологи Чинция Арруцца, Тити Бхаттачарья и Нэнси Фрейзер5

«Белая привилегия — это марксистская ложь», а «исламофобия — миф, придуманный фашистами и используемый трусливыми политиками», настаивает Джордан Петерсон. Наоборот, девиз левых критиков идентитарной политики и культуры виктимности мог бы звучать так: «Сингулярности всех стран — объединяйтесь!». 


1.Bude, Heinz (2014) Gesellschaft der Angst. Hamburger Editionen. S. 142-143. 
2.Reckwitz, Andreas (2018) Gesellschaft der Singularitäten. Suhrkamp. 
3.Reckwitz, Andreas (2018) Gesellschaft der Singularitäten. Suhrkamp. S. 9. 
4.Ignatieff, Michael (2001) Human Rights as Politics and Idolatry. Princeton University Press. 
5.Arruzza, Cinzia; Bhatttacharaya Tithi; Fraser, Nancy (2019) Feminism for the 99%: Manifesto. Verso. NY. 
читайте также

Иван Тургенев

«С высоты европейской цивилизации можно еще обозревать всю Россию». Кирилл Зубков к двухсотлетию Ивана Тургенева, одного из крупнейших писателей середины XIX века, ставшего посредником между русской и европейской литературой.

Советский Союз и падение Берлинской стены

«Насколько мне известно, это вступает в силу немедленно... сейчас». Эти слова привели к штурму Берлинской стены. Ни Кремль, ни советское посольство в Восточном Берлине не были в курсе. Историческое решение об открытии стены поздним вечером 9 ноября было принято без согласования с советскими «друзьями». Ян Клаас Берендс о реакции Москвы на драматические перипетии 1989 года.

показать еще
© Heinrich Holtgreve/Ostkreuz, Heinrich Holtgreve (All rights reserved)