Медиа
taz

«Лучший результат воссоединения — это посудомоечная машина»

Воссоединение Германии, состоявшееся тридцать лет назад, превратилось, по мнению многих комментаторов, — в том числе философа Юргена Хабермаса — в «механический перехват западными элитами управления во всех сферах жизни ГДР». Действительно, лишь очень немногим политическим деятелям и публичным интеллектуалам из Восточной Германии удалось занять место в общественной жизни страны после объединения. Председатель правительственной комиссии «30 лет мирной революции и германского единства» (нем. «30 Jahre Friedliche Revolution und Deutsche Einheit») Маттиас Платцек отмечает, что даже в землях бывшей ГДР — что называется, у себя дома — восточные немцы занимают лишь четверть руководящих постов в политической сфере, в судах и правоохранительных органах, в СМИ, в науке и бизнесе. Западные немцы тем временем возглавляют 85% восточногерманских исследовательских институтов. 

Женщинам из бывшей ГДР попасть в политику или занять высокий пост оказалось еще сложнее, чем мужчинам. Ангела Меркель здесь — исключение. Еще одно — Сабина Бергманн-Поль, врач-пульмонолог, член восточногерманского ХДС с 1981 года. В 1990 году она стала последним президентом Народной палаты ГДР, то есть последним главой страны. С объединением Германии объединились также восточная и западная ХДС, а Бергманн-Поль продолжила партийную карьеру. Сначала она занимала пост министра по особым поручениям, позже, до 1998 года, была парламентским секретарем при министерстве здравоохранения. 

Политическая биография Бергманн-Поль ярко иллюстрирует успехи и недостатки германского объединения. Она сделала вполне успешную карьеру при обоих режимах, но в интервью газете taz сетует на то, что в начале 1990-х годов столкнулась в объединенном Бундестаге с новыми реалиями, в первую очередь, с пренебрежительным отношением к восточным немцам и с мачизмом депутатов-мужчин. За тридцать лет, прошедших с тех пор, многое удалось изменить, считает Бергманн-Поль, — но споры о разрыве между Восточной и Западной Германией все никак не прекращаются.

Источник taz

taz: Госпожа Бергманн-Поль, Вы носите двойную фамилию, что для ГДР было большой редкостью. 

Сабина Бергманн-Поль: Это правда. Двойные фамилии в ГДР носили, в основном, знаменитости. Поль – это моя фамилия от первого брака и, соответственно, фамилия моих детей. В январе 1990 года, когда я собралась выходить замуж во второй раз, за своего нынешнего мужа, в ГДР уже было много врачей-пульмонологов по фамилии Бергманн. Чтобы меня ни с кем не путали и чтобы не мучать детей сменой фамилии, мы запросили в ЗАГСе разрешение на двойную фамилию. И нам его дали. Но потом, совсем скоро, когда я стала председательницей Народной палаты и мне нужно было подписать пару сотен депутатских удостоверений, я страшно ругалась.

Вы родились в семье врачей. Вы бы отнесли себя к тем, кого сейчас назвали бы инакомыслящими?

Не думаю. Я, как и многие другие, приспосабливалась к обстоятельствам. Но в пределах возможного – например, как врач – я вполне могла проявить несогласие. Я всегда обозначаю это так: внешний конформизм и внутренняя эмиграция. 

В чем это выражалось?

Возьмем мою конфирмацию в 1960 году. Директор [школы – прим.ред.] угрожал мне и другим конфирмантам, что не пройдя «югендвайе», мы не будем переведены в старшие классы. Мы обсудили это с нашим пастором, и он сказал: девочки, зачем вам портить себе жизнь. Проходите «югендвайе», а конфирмировать я вас могу и в следующем году.

В 1981 году вы вступили в восточногерманский ХДС, о котором сами однажды сказали, что он был не более чем прислужником СЕПГ. Это тоже было частью конформизма?

Это было рациональное решение. Мне было 35, я работала врачом и очень любила свою работу. Было понятно, что СЕПГ не оставит меня в покое, им были нужны такие образцовые члены. Тогда я вступила в единственную христианскую партию в составе коалиции. И обо мне забыли. 

И вот вы уже почти сорок лет в ней состоите. Стерпелось – слюбилось? 

Я бы сказала так: с восточным ХДС любви точно не было. Когда я волей случая попала в политику, эта партия стала моим домом. Но это не значит, что я всегда со всем соглашалась – ни тогда, ни сейчас. 

Что именно вы имеете в виду?

Например, как мы, представители восточной ХДС, делали первые шаги в Бундестаге объединенной Германии в 1990 году. Нас постоянно третировали, потому что мы были работающими женщинами, а наши дети ходили в ясли и детские сады. Отношение к нам было такое: женщинам и матерям в политике не место. В результате, конечно, я научилась твердо стоять на своем. 

На какой позиции партия стоит?

За последние тридцать лет в вопросах эмансипации женщин, в вопросе совмещения работы и семьи было сделано очень многое. Женская квота, голосование по которой состоится на съезде партии в декабре, я думаю, давно уже назрела. Но по многим темам, которые мы сегодня обсуждаем, я часто говорю: что же вы нас тридцать лет назад не спросили? 

А в целом?

С одной стороны, присутствие Ангелы Меркель очень, очень пошло партии на пользу. В то же время мне бы хотелось, чтобы на внутрипартийном уровне наши консервативные ценности чаще брали верх. Все стремятся стать центристами: «Зеленые», СдПГ – и ХДС тоже. И к чему это ведет? Мы получили АдГ. 

Что бы вы поменяли? 

Необходимо сохранять собственное лицо. Когда в 2000 году Фридрих Мерц утверждал, что Германии нужна «ведущая культура», на него все накинулись. А я до сих пор считаю, что мы как партия должны отражать мироощущение людей. В случае ХДС это консервативные ценности: семья, работа, безопасность. Я не вижу в этом ничего неправильного.

Правильно ли я понимаю, что вы хотели бы видеть Фридриха Мерца во главе партии?

Скажем так: я бы этого хотела, потому что он больше способен к обсуждению острых вопросов и готов вести давно назревшие дискуссии. Я помню его со времен, когда он был председателем фракции, он очень умен и прекрасно говорит. У нас сейчас никто не решается сказать, что думает, каждый боится, что на него налепят какой-то ярлык. Честности в политических дискуссиях очень не хватает. 

Мерц символизирует уход от политических принципов Меркель. Когда она покинет пост федерального канцлера осенью 2021 года – будет ли нам не хватать чего-то, о чем сейчас мы даже не задумываемся?

Если вы имеете в виду, что будет не хватать выходцев из восточной Германии, то я вынуждена отметить, что нашими проблемами последние тридцать лет никто не занимается. Невероятные изменения, которые с 1990 года пережило население бывшего ГДР, до сих пор никто так и не отметил, не признал. Не сделала этого и Ангела Меркель. Она рассматривает себя как канцлера всех немцев, и это правильно. Но я бы очень хотела, чтобы она и выступала от нашего лица и в наших интересах – от нас, восточных немцев. 

Ей всегда было важно, что она – канцлер всей Германии. Зачем восточным немцам вообще какое-то отдельное признание? 

Нельзя сказать, что дела у них идут как-то особенно плохо. Но эти громадные перемены, случившиеся за очень короткий срок, заслуживают большего внимания и уважения. Воля к переменам была огромной, и очень многие успешно справились. Но сейчас, когда заходит речь о сегодняшних проблемах, людям хочется, чтобы их историю учитывали и понимали. Вы ведь тоже начали это интервью с вопроса о том, должна ли я была в ГДР как-то приспосабливаться. Как будто на западе конформизма не существовало. Но ведь и там люди вступали в те или иные партии, потому что видели в этом пользу для себя. Почему бы и нет? 

Сейчас за пост председателя партии борются трое мужчин, женщины, очевидно, представлены недостаточно. Возможно, съезд примет квоту на 50% женщин с 2025 года в обязательном порядке. Что вы посоветуете молодым женщинам из вашей партии?

Женщина, идущая в политику, должна иметь толстую шкуру. Или даже стальной панцирь. Это мой собственный опыт. На женщин часто смотрят критически, а мужчинам прощают ошибки. Не так уж важно, насколько умело они работают. Есть политики без профессионального образования – и я спрашиваю себя, откуда они берут такую уверенность в себе. Женщина без диплома должна была бы доказывать свою компетентность с первых шагов, ей никто бы не дал забыть об этом недостатке. 

Вы – пульмонолог, кандидат наук. До 1990 года вы были главным специалистом Восточного Берлина по заболеваниям легких и туберкулезу.

Да, я была главой всех специалистов-пульмонологов. Это была руководящая работа, при этом я продолжала принимать больных в поликлинике дважды в неделю. 

Вы как специалист смогли предсказать «корону»?

Эпидемий мы видели немало, и пандемии тоже случались. Но в этот раз сложность заключается в недостатке знаний о вирусе. В начале опасность была недооценена еще и потому, что в Китае заткнули рот всем, кто предупреждал об опасности. Это характерный признак диктатуры: в ГДР тоже наверняка пытались бы замести историю под ковер. В ГДР, например, официально не было ВИЧ-инфекции.

Это была «капиталистическая» зараза. 

Вот именно. По той же логике, смог не распространялся за Берлинскую стену – ничего, что у меня в поликлинике стояли очереди астматиков. Но вернемся к «короне». Когда объявили локдаун, я боялась социальных и экономических последствий. Это же бесчеловечно – запрет на посещение больных родственников. Изоляция – это страшно. Но задним числом, рассуждая как медик, я бы сказала, что все было сделано правильно. Тут уж как обычно: если все кончается хорошо, то все уверены, что все поняли с самого начала. Если дела принимают плохой оборот, начинаются вопросы: почему никто ничего не сделал?

Как характеризует наше общество непрерывный спор о ношении масок?

Это говорит о недостатке эмпатии. О нехватке уважения. Я это и имела в виду, когда говорила, что нам не хватает ценностей. Если с человеком произошел несчастный случай и десятеро проходят мимо, не остановившись, – это признак нашего пресытившегося общества. Надеть маску из уважения к другим, казалось бы, – это абсолютный минимум. 

В Berliner Zeitung вышла статья восточногерманского специалиста по социальной медицине, который утверждает, что в ГДР с ее централизованным управлением с эпидемией справились бы лучше и быстрее, что там были планы борьбы с инфекцией и регулярные учения по пандемии. Как вы считаете, он прав?

Все это правда. Но он забывает о том, что мы жили в изолированном государстве с непроницаемыми границами. Сейчас мы, слава богу, живем в свободном обществе, где все иначе. Я бы не хотела вернуться во времена до 1989 года.

А как вы называете события 1989 года? Поворот, революция, падение Стены?

Я не приемлю понятие «поворота» (Wende) – уже хотя бы потому, что его запустил в обиход Эгон Кренц, последний председатель Государственного совета ГДР. Это была революция. Люди жили, обнесенные стеной, государство их снабжало, они могли бы и дальше так жить. Но они вышли на улицу, взяв на себя все связанные с этим риски. Я думаю, правда, что многие не знали, что их ждет. 

В 1990 году вы вели предвыборную борьбу для коалиции Гельмута Коля «Альянс за Германию». Сопротивлением это назвать трудно. 

Я знала, что мы победим, я просто это знала. Люди верили, что Гельмут Коль решит их проблемы. 

Ну, он был олицетворением денег. 

Конечно. А разве можно упрекнуть людей в том, что они хотели немного пожить в достатке? Больше всего они устали от тотального контроля и постоянной лжи. Все происходящее во внешнем мире либо приукрашивалось, либо отрицалось. Это было невыносимо. Гельмут Коль был избран, потому что он совершенно четко ассоциировался с образом единой Германии. 

С марта 1990 года вы были не только последним президентом Народной палаты, но и по сути последним главой государства ГДР. Как вы воспринимаете это сегодня – как не более чем исторический курьез?

Да что вы, это изменило всю мою жизнь. Я никогда бы не подумала, что окажусь на этом месте. Мы все – парламент, депутаты – с огромным увлечением принялись творить политику, не имея, в основном, ни малейшего опыта. И я тоже. Взять на себя ответственность для всех нас было очень непросто. Я и сейчас повторяю: наверняка мы не все сделали правильно – но очень и очень многое нам удалось. 

Вы говорили о политиках без образования. Последний созыв парламента ГДР: в нем было полно людей с нестандартными биографиями. Сегодняшнему Бундестагу пошло бы такое на пользу?

Здесь вы правы, Бундестаг не отражает состав общества. Но тогда было совсем другое время. Хотелось участвовать, менять реальность. Только после 3 октября в Бонне мы оказались включены в ритуализированный политический процесс с прописанными рабочими процедурами. Нам было сказано: мы здесь работаем, как привыкли, а вы, приезжие с востока, пока что посидите тихо. Это было не очень красиво. 

В отличие от многих восточных немцев, вы очень уверены в себе. Откуда у вас эта уверенность?

У меня никогда не было причин притворяться маленькой и незаметной. В ГДР я рано построила карьеру врача, у меня было двое детей, жизнь у меня была очень напряженная и дисциплинированная. Я часто говорю, что для меня лучший результат объединения – это посудомоечная машина. Но я всегда понимала: медицина – моя любимая профессия, в любых обстоятельствах. В ГДР 90% женщин работали – и часто не по своему выбору. В любом случае, это их эмансипировало – и так остается и до сих пор. После воссоединения я услышала, что в ХДС есть женская группа, и это меня удивило: я не понимала, зачем она нужна. Но потом стало понятно, что лучше войти в эту группу. 

Вам долго припоминали историю о том, как вы поехали в Западный Берлин и потратили три тысячи марок, в то время как на востоке люди массово теряли работу. Была ли та поездка ошибкой?

У меня были друзья в Западном Берлине, которые одолжили мне денег, чтобы я смогла купить себе деловой одежды. И у парикмахера я тоже побывала, в салоне Удо Вальца на Кудамме. Возможно, купленные вещи были слишком нарядными, а прическа слишком модной, все может быть. Чего я не знала – так это того, что мой пресс-секретарь был офицером особого назначения в Штази. И он подбросил информацию журналистам. Самое смешное, что эту историю мне так и не забыли. На то есть политические мотивы: когда в 1994 году я собиралась избираться в президиум ХДС, газета Bild за день до выборов опять ее откопала. Мне тогда не хватило для избрания одного голоса. 

Это была атака против восточных немцев?

Надеюсь, что нет. Иногда приходя домой, я чувствовала, что просто зарыдаю – так меня изводила надменность коллег или чиновников. Я думала: ты училась в университете, ты разбираешься в здравоохранении. И какой-то чиновник, который в жизни ни разу не был в больнице, читает тебе лекции на тему, как надо все устроить. Я точно знала, что так нельзя, но чувствовала себя абсолютно бессильной. Тогда я начала обзаводиться связями. Приспособилась, иными словами. Как и все. 

Как могло случиться, что тридцать лет спустя результаты объединения Германии оценивают в лучшем случае на троечку? 

Мы все тогда слишком быстро перешли к повседневной рутине. Многим людям, выросшим и социализированным в ГДР, внушили, что они вели второсортное существование. Предубежденность была совершенно невероятной. Мы ведь всегда ориентировались на Запад, интересовались им – но никакого встречного интереса не было и в помине. Очень жаль, на самом деле. Ведь политическое воссоединение было огромной удачей. Я всегда говорю нашим людям: умейте себя ценить и уважать, ведь у вас все прекрасно получилось. 

И наконец: вас раздражают все эти расспросы? Десять лет назад вы сказали в интервью taz, что после двадцатой годовщины воссоединения на эту тему больше говорить не будете. И вот мы снова сидим и говорим все о том же. 

Да уж, меня действительно поражает, что мы все еще вынуждены обсуждать, почему, живя в Германии, мы до сих пор чувствуем разрыв между восточно- и западногерманским мироощущением. 

А есть другие вопросы, которые вы бы предпочли обсудить?

В принципе, речь-то идет всегда о своем. То, что мы пережили, уже стало историей. Но когда-нибудь я закрою для себя эту надоевшую тему. В этом году уже вряд ли. Но потом – обязательно!

читайте также

Гнозы
en

Чем отличаются восток и запад Германии

Вечер 9-го ноября 1989 года: сотни людей танцуют на Берлинской стене – одном из самых ярких символов политической иконографии 20-го века. Совершенно незнакомые люди с востока и запада падают в объятия, вся Германия охвачена пылом энтузиазма, словосочетание «Мы – один народ» становится главным лозунгом падения Берлинской стены и воссоединения Германии.

Спустя три десятилетия, различия между востоком и западом Германии все чаще оказываются в центре внимания немецкой общественности: большинство западных (69 %) и восточных немцев (74 %) по-прежнему видят их1. В связи с электоральными успехами правопопулистской партии АДГ на территории бывшей ГДР все больше журналистов, ученых и политиков задаются вопросом, удалось ли достичь единства Германии на самом деле.

Различия между востоком и западом нередко объясняются восточногерманским прошлым: социализация при репрессивной диктатуре Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) якобы закрепила сформированный в условиях авторитаризма менталитет восточных немцев на десятилетия вперед. Говорят также и о шоке от капитализма в период потрясений в 1990-е годы, который многие граждане ГДР не смогли преодолеть2. Наконец, согласно еще одной точке зрения, причина в том, что Восточная Германия не пережила революцию 1968 года, в то время как в Западной Германии она привела к глубоким изменениям в ценностях.

Хотя такие объяснения и содержат важные догадки о различиях между востоком и западом, ряд ученых отмечают, что таким образом проблема нередко упрощается – не в последнюю очередь потому, что не совсем понятно, в чем же на самом деле заключаются сегодня особые «восточногерманские черты».

 

1989 год – восточные и западные немцы на Берлинской стене возле Бранденбургских ворот © Lear21/wikipedia CC BY SA 3.0

В период с 1991 по 2017 год почти четверть прежнего населения ГДР переехала на запад — около 3,7 миллионов человек.3 Многие из них говорят, что сами никогда ранее не идентифицировали себя как «осси» (уничижительное название восточных немцев) и такими их сделали на западе. Там их называли «вечно жалующимися осси» (Jammerossis) и приписывали общий менталитет «жертв».

После глубоких преобразований (и люстрации) на территории бывшей ГДР на многие руководящие должности в государственных учреждениях и бизнесе были назначены сотрудники из западных федеральных земель. Так появился термин «бессервесси» – каламбур из Besserwisser (умник) и Wessi (разговорное название западных немцев). 

По словам историка Франка Вольфа, в ходе такой стигматизации возникли контридентичности, особенно ярко проявившиеся в 1990-е годы. В начале нового тысячелетия они сгладились, но рост популярности АдГ на территории бывшей ГДР создает новую стигматизацию по признаку восток-запад4: многие люди, выросшие в Западной Германии, видят в востоке «безнадежную проблемную зону внутри консолидированной западногерманской демократии. С другой стороны, немало восточных немцев прибегают к самовиктимизации в качестве стратегии политики идентичности»5.

«Жизнь на руинах социализма»

Сегодня в новых федеральных землях проживают около 14 миллионов человек, и, согласно проведенному в августе 2019 года опросу, 23 % избирателей на выборах в Бундестаг проголосовали бы за АдГ, если бы выборы состоялись в ближайшее воскресенье; на втором месте идет партия ХДС с 22 %6.
Хотя в абсолютных числах АдГ имеет гораздо больше сторонников на западе, дебаты об успехах этой партии разворачиваются в первую очередь вокруг процентов на востоке страны.

Чтобы объяснить относительно высокую долю избирателей АдГ на востоке, многие исследователи ищут исторические причины. 

Согласно одному из объяснений, во время холодной войны ГДР была самым успешным опытом строительства государственного социализма среди стран советского блока: относительно высокий уровень индустриализации, доходы населения выше, чем в других странах Восточной Европы, гораздо меньше дефицита. Иными словами, уровень жизни в ГДР был сравнительно неплохим.

Но чем выше взлет, тем больнее падение: «жизнь на руинах социализма» (Светлана Алексиевич) оказалась особенно тяжелой, считают многие историки и социологи. В ходе преобразований восточные федеральные земли пережили то же, что и другие восточноевропейские страны: закрытие заводов, массовые увольнения и безработица привели к обеднению большой части населения. К этому добавилось так называемое «колониальное унижение»: например, восточногерманские дипломы технических вузов, превратились в макулатуру, потому что в большинстве своем не могли конкурировать с западногерманскими. Социальное положение большой части населения резко ухудшилось, в том числе и в связи с обширной люстрацией. Бывший канцлер Гельмут Коль обещал «выравнивание условий жизни» и «цветущие ландшафты» – и поскольку ничего этого до сих пор нет, многие исследователи говорят о неоправдавшихся ожиданиях. Таким образом, в восприятии людей падение здесь было гораздо глубже, чем в других странах Восточной Европы7.

Другие ученые, напротив, утверждают, что ситуация для бывших граждан ГДР была не такой острой, ведь после воссоединения Германии они оказались в государстве с социально-ориентированной рыночной экономикой, в то время как экономика других восточноевропейских стран была преобразована в обыкновенную рыночную. В общей сложности с 1990 года в бывшую Восточную Германию было направлено около 1,6 триллиона евро государственных средств, причем большая часть – в социальную сферу, например на пенсии8. Пенсии и другие чистые доходы как в абсолютном выражении, так и по паритету покупательной способности на территории бывшей ГДР по-прежнему ниже, чем на западе9. Но все же это в среднем около 20 тысяч евро в год, что значительно больше, чем в других постсоциалистических странах10.

Что такое «восток»?

Глубокое падение или мягкое приземление – в конце концов, все зависит от психологических переживаний конкретного человека: попытка обобщить индивидуальный опыт потери статуса, разочарования и унижения, создав из всего этого коллективную восточногерманскую идентичность, содержит много ловушек. А объяснять с помощью этой предполагаемой идентичности успехи АдГ на выборах – еще более проблематично.

Следует признать, что связь между правыми взглядами и позитивным отношением к ГДР действительно существует11. Это отношение может выражаться и в так называемой «остальгии», и в поддержке авторитарных структур. Однако не самый успешный опыт адаптации либеральных ценностей можно найти и в некоторых регионах на юге Германии: «Там тоже воображаемый мир благополучной баварской или швабской жизни пятидесятилетней давности становится источником ориентиров, способствующих выбору АдГ»12.

Наконец, проблематична сама категория «восточногерманского», что подтверждается простым арифметическим расчетом: в 1991 году в бывшей ГДР проживало около 16 миллионов человек. К 2017 году на запад переехало около 3,7 миллионов человек и около 2,5 миллионов — в обратном направлении13. Хотя эти группы, безусловно, частично пересекаются, демографические перемены налицо, особенно с учетом размеров населения ГДР. 

Между тем в результатах выборов, как и социологических опросов, не дифференцируют немцев, переехавших с запада на восток и наоборот. Кроме того, за последние тридцать лет произошло смешение образов жизни, и уже хотя бы благодаря появлению такой эклектичной категории, как «восси», шаблонная характеристика «восточногерманский» уже не может считаться таким четким разграничителем. Более того, принимая во внимание, что на выборах в Бундестаг 2017 года за АдГ проголосовали 9 % женщин и 16 % мужчин, кому-то может показаться, что дифференциация между женщинами и мужчинами более продуктивна с научной точки зрения, чем разница между Востоком и Западом. Однако этот вопрос пока остается без внимания, как в научном дискурсе, так и в застольных беседах.

Успехи АдГ

Также практически не ведется дискуссия о самой дискуссии: в какой степени сами различия между востоком и западом могут быть конструкциями, которые становятся своего рода самосбывающимся пророчеством? По мнению немецкого историка Патриса Путруса, чем чаще подчеркивается эта разница, тем больше смыслов производится, а это содействует созданию некого эссенциализма, закрепляющего «восточногерманскую идентичность». Что, в свою очередь, и способствует дальнейшей поляризации: «Именно опыт социологического разделения уже после воссоединения Германии содержит нечто, что может культивировать объединяющую восточногерманскую идентичность»14. По словам историка, индивидуальный опыт в бывших восточногерманских федеральных землях слишком разнообразен, чтобы пренебрегать им в пользу большого нарратива жертвы. А ведь именно этот нарратив обеспечивает успех АдГ в Восточной Германии.

Таким образом, концентрация на различиях – это, в какой-то степени, замкнутый круг. Кроме того, она отвлекает внимание от множества общих черт: более трех четвертей всего немецкого общества, в том числе на востоке, не проголосовали за АдГ, примерно столько же людей удовлетворены работой демократических институтов в стране и положительно оценивают членство Германии в ЕС15.


1.spiegel.de: Umfrage zur deutschen Einheit. Ostdeutsche sehen Wiedervereinigung positiver 
2.Marcus Böick, Kerstin Brückweh: Einleitung „Weder Ost noch West“ zum Themenschwerpunkt über die schwierige Geschichte der Transformation Ostdeutschlands 
3.zeit.de: Ost-West-Wanderung: Die Millionen, die gingen  
4.cicero.de: „Die ‚Mauer in den Köpfen‘ wird gerade wieder gebaut“  
5.Florian Peters: Der Westen des Ostens. Ostmitteleuropäische Perspektiven auf die postsozialistische Transformation in Ostdeutschland 
6.sueddeutsche.de: Umfrage: AfD im Osten stärkste Kraft - CDU im Westen 
7.Florian Peters: Der Westen des Ostens. Ostmitteleuropäische Perspektiven auf die postsozialistische Transformation in Ostdeutschland 
8.bundestag.de: Transferzahlungen an die ostdeutschen Bundesländer 
9.gfk.com: Kaufkraft Deutschland 2018 
10.lvt-web.de: Studie GfK Kaufkraft Europa 2017: Den Europäern stehen 2017 im Schnitt 13.937 € für ihre Ausgaben und zum Sparen zur Verfügung 
11.Heinrich Best, Trends und Ursachen des Rechtsextremismus in Ostdeutschland, in: Wolfgang Frindte u.a. (Hg.), Rechtsextremismus und „Nationalsozialistischer Untergrund“, Wiesbaden 2016, стр. 119-130, зд. стр. 126 
12.Frank Bösch: „Sonderfall Ostdeutschland?“ Zum Demokratieverständnis in Ost und West 
13.zeit.de: Ost-West-Wanderung: Die Millionen, die gingen 
14.taz.de: Historiker zu Ostdeutschen und Migranten. „Blind für rassistische Motive“ 
15.europarl.europa.eu: 8 von 10 Deutschen halten EU-Mitgliedschaft für eine gute Sache 
читайте также
Gnose

Иван Тургенев

«С высоты европейской цивилизации можно еще обозревать всю Россию». 28 октября 1818 родился Иван Тургенев. Кирилл Зубков рассказывает, как Тургенев стал посредником между русской и европейской литературой.

Gnose

Нефть — культурно-исторические аспекты

Злополучное «ресурсное проклятие» состоит не только в том, что блокирует модернизацию экономики и демократизацию политической жизни. Оно блокирует наступление будущего, превращая настоящее в утилизацию прошлого. Илья Калинин о национальных особенностях российского дискурса о нефти. 

Gnose

Война на востоке Украины

Война на востоке Украины это военный конфликт между Украиной и самопровозглашенными республиками ДНР и ЛНР. Украина утверждает, что Россия поддерживает сепаратистов, посылая на Украину военных и оружие, Россия отрицает эти обвинения. В результате вооруженного конфликта погибло более 12 000 человек. Несмотря на приложенные усилия, перемирие до сих пор не было достигнуто.

показать еще
Ингмар Бьёрн Нолтинг: Measure and Middle, © Ингмар Бьёрн Нолтинг/Ingmar Björn Nolting/laif (All rights reserved)