Медиа

Венеция Бродского

24 мая — день рождения Иосифа Бродского. Может возникнуть вопрос: почему мы публикуем о нем текст? Ведь «декодер» — о Германии и Европе, а не о русской поэзии. Это так. Но филолог Захар Ишов рассказывает не просто о стихах Бродского, а о русском восприятии европейской культуры и — шире — о диалоге культур. Который для самого Бродского был необходим, более того, неизбежен. Еще живя в Ленинграде, он как-то указал на открытку с редким видом — Венеции, покрытой снегом, — и уверенно сказал: «Вот это я увижу». Откуда взялась эта уверенность? В те времена Венеция могла быть для советского человека лишь недостижимой мечтой. То, как она сбылась, иллюстрируют фотографии Вероники Шильц.

Источник dekoder

Фото © Вероника Шильц/Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме

Вынужденная эмиграция Бродского из СССР имела по крайней мере один плюс. Теперь он мог осуществить свой план — увидеть зимнюю Венецию. Осенью 1972 года Бродский начал преподавать в Мичиганском университете; в первый же свой зимний отпуск он отправился в Италию. С тех пор он ездил в Венецию почти каждую зиму в течение двадцати лет, «с частотой дурного сна», как он позже шутил в книге «Набережная неисцелимых» (на английском она вышла в 1989 году под названием Watermark) — длинном эссе, ставшем гимном Венеции и подробным описанием его романа с этим городом. 

«Венеция — это всегда уже написанное, уже увиденное, уже прочитанное», — заметил один крупный литературовед1. Как можно сказать что-то новое о месте, уже описанном Шекспиром, Шиллером, Байроном, Пушкиным, Вяземским, Ренье, Джеймсом, Манном, Прустом, Ахматовой, Пастернаком, Мандельштамом и многими другими? Американская писательница Мэри Маккарти заметила: «“Я завидую вам, пишущему о Венеции”, — говорит новичок. “Мне жаль вас”, — говорит искушенный»2 . Бродский присоединился к хору поклонников Венеции так поздно, что у него было преимущество опоздавшего: его не тяготил «страх влияния»3. Ему не терпелось оставить собственный след в Большой Книге Венеции: «Отметиться желание было», — вспоминал он позже4.

Начиная с «Рождественского романса» (1962) Бродский старался «сочинить стихотворение к каждому Рождеству — как своего рода пожелание ко дню рождения». Поскольку он приехал в Венецию в конце декабря 1972 года, вполне естественно, что свое первое и, возможно, самое запоминающееся венецианское стихотворение «Лагуна» он начал именно как рождественский текст, в который вплетаются элементы травелога и лирического стихотворения со следами травмы его недавнего изгнания.

Фото © Вероника Шильц/Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме

Первое, что поражает новичка в Венеции, — что она не совсем похожа на другие города: отношения между сушей и водой здесь перевернуты. Петрарка называл ее просто mundus alter [иной мир]. В венецианском рождественском стихотворении Бродский прибегает к морским метафорам: пансион, где остановился лирический герой, сравнивается с круизным лайнером, плывущим в рождественский прилив; портье — с капитаном у штурвала; одинокий постоялец, поднимающийся в свой номер, — с пассажиром, садящимся на корабль:

I
Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
толкуют в холле о муках крестных;
    пансион «Аккадемиа» вместе со
всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот
телевизора; сунув гроссбух под локоть,
    клерк поворачивает колесо.

II
И восходит в свой номер на борт по трапу
постоялец, несущий в кармане граппу,
    совершенный никто, человек в плаще,
потерявший память, отчизну, сына;
по горбу его плачет в лесах осина,
    если кто-то плачет о нем вообще.

(„Лагуна“, 1973)

Подобным образом и в венецианском рождественском вертепе вместо вола — рыба; вместо вифлеемской звезды — звезда морская, ведущая волхвов к дому младенца Иисуса; вместо Марии, качающей колыбель, — ветер, раскачивающий лодки в лагуне. Наконец, сам лирический герой вместо традиционной рождественской птицы «кромсает» леща:

лодки качает, как люльки; фиш,
а не вол в изголовьи встает ночами,
и звезда морская в окне лучами
     штору шевелит, покуда спишь.
V
Так и будем жить, заливая мертвой
водой стеклянной графина мокрый
    пламень граппы, кромсая леща, а не
птицу-гуся, чтобы нас насытил
предок хордовый Твой, Спаситель,
    зимней ночью в сырой стране.

(„Лагуна“, 1973)

Обыкновение прославлять Спасителя, столь явно противоречившее советской враждебности к религии, было связано не столько с религиозностью Бродского, сколько с его стремлением быть частью «мировой культуры»5. Как объяснял его друг, литовский ученый и поэт Томас Венцлова, Бродский никогда полностью не принимал ни одной из официальных религий6. Поклонение Бродского воде — «ее складкам, морщинам, ряби и ... ее серости» — в действительности имеет языческий оттенок:

 

Я просто считаю, что вода есть образ времени, и под всякий Новый год, в несколько языческом духе, стараюсь оказаться у воды, предпочтительно у моря или у океана, чтобы застать всплытие новой порции времени. 

(«Набережная неисцелимых», гл. 17, перевод с английского Григория Дашевского)

 

Фото © Вероника Шильц/Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме

Второе венецианское стихотворение Бродского, «Сан-Пьетро» (1977), посвящено менее туристической части Венеции. В нем есть узнаваемые детали местности, такие как небо цвета выстиранного белья, неизменно развешенного на веревке между двумя зданиями в узком переулке.

Выстиранная, выглаженная простыня
залива шуршит оборками, и бесцветный
воздух на миг сгущается в голубя или в чайку

(„Сан-Пьетро“, 1977)

Булыжники мостовой цвета жареной рыбы наводят на мысль о популярных в этом районе рыбных ресторанах: «Плитняк мостовой отливает желтой / жареной рыбой». Позже в «Набережной неисцелимых» Бродский опишет завтрак жареной рыбой в другой части Венеции, признаваясь в пристрастии к простым радостям венецианской жизни:

…я должен был уезжать и уже позавтракал в какой-то маленькой траттории в самом дальнем углу Фондамента Нуова жареной рыбой и полбутылкой вина. <...> День был теплый, солнечный, небо голубое, все прекрасно. И <...> я вдруг понял: я кот. Кот, съевший рыбу. Обратись ко мне кто-нибудь в этот момент, я бы мяукнул. Я был абсолютно, животно счастлив.

(«Набережная неисцелимых», гл. 37)

Менее известно, что в 1977 году Бродский приехал в Венецию для участия в «Биеннале несогласных» — событии уникальном и историческом для послевоенной Италии. В связи с ним он вступил в полемику с известным итальянским славистом Витторио Страдой, пытавшимся дискредитировать эту выставку, чтобы умиротворить советское правительство7. Однако в стихотворении «Сан-Пьетро» этот политический фон совершенно не ощутим. По меткому замечанию искусствоведа Серебряного века Павла Муратова, чья книга «Образы Италии» стала источником вдохновения для нескольких поколений русских путешественников, воды Венеции, как «воды Леты», приносят покой и забвение8. Бродский вторит этому настроению:

только вода, и она одна,
всегда и везде остается верной
себе — нечувствительной к метаморфозам, плоской,
находящейся там, где сухой земли
больше нет. И патетика жизни с ее началом,
серединой, редеющим календарем, концом
и т. д. стушевывается в виду
вечной, мелкой, бесцветной ряби.

(„Сан-Пьетро“)

Сравнивать Санкт-Петербург с Венецией — давняя традиция9. Но для Бродского Венеция не была просто заменой родному городу, куда он не смог вернуться после изгнания в 1972 году. Важнее всего в Венеции была для него невероятная плотность культуры10, которую он исследует в двух следующих венецианских произведениях: «Венецианские строфы I» и «Венецианские строфы II». Здесь он использует метафоры из венецианской живописи и музыки:

IV
За золотой чешуей всплывших в канале окон – 
масло в бронзовых рамах, угол рояля, вещь
Вот что прячут внутри, штору задернув, окунь!
жаброй хлопая, лещ!

(„Венецианские строфы I“, 1982)

Как и большинство его русских предшественников11 Бродский считал тишину одной из самых волшебных черт Венеции. Парадоксальным образом ему удается передать ее с помощью музыкальных метафор, попутно отдавая дань уважения своему любимому венецианскому композитору Вивальди:

Cкрипичные грифы гондол покачиваются, издавая
вразнобой тишину.

(„Венецианские строфы I“

В «Венецианских строфах I» Бродский изображает ночную Венецию как огромный оркестр, исполняющий тишину:

VII
Так смолкают оркестры. Город сродни попытке
воздуха удержать ноту от тишины,
и дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры,
плохо освещены.
Только фальцет звезды меж телеграфных линий – 
там, где глубоким сном спит гражданин Перми.
Но вода аплодирует, и набережная – как иней,
осевший на до-ре-ми.

(„Венецианские строфы I“)

«Гражданин Перми» — это родившийся там Сергей Дягилев. Отец "Ballet Russe" провел свои последние годы в Венеции и был похоронен на острове Сан-Микеле. 

В одной из последних глав «Набережной неисцелимых» Бродский описывает поездку на гондоле на этот «остров мертвых». Эта часть читается как прощание с Венецией — и чувствуется, что для Бродского это одновременно и прощание с жизнью. Хотя Бродский скептически относился к Фрейду, его лирическая медитация о смерти в Венеции имеет эротический оттенок и косвенно подтверждает прозрения венского врача о связи между Эросом и Танатосом:

мы выскользнули в Лагуну и взяли курс к Острову мертвых, к Сан-Микеле. Луна, исключительно высокая, <...> почти не освещала водную гладь, и гондола шла абсолютно беззвучно. Было что-то явно эротическое в беззвучном и бесследном ходе ее упругого тела по воде — похожем на скольжение руки по гладкой коже того, кого любишь. Эротическое — из-за отсутствия последствий, из-за бесконечности и почти полной неподвижности кожи, из-за абстрактности ласки.

(«Набережная неисцелимых», гл. 46)

Когда Бродский (слишком рано) умер в январе 1996 года, он тоже был похоронен на кладбище Сан-Микеле. Венеция забрала его к себе — в благодарность за его литературное исследование города. Пока он жил, Венеция была его «земным раем». Именно так он назвал этот город в своем последнем венецианском стихотворении («С натуры»), которое написал на русском языке и сам перевел на английский — всего за несколько недель до смерти12.

Фото © Вероника Шильц/Музей Анны Ахматовой в Фонтанном домеФото © Вероника Шильц/Музей Анны Ахматовой в Фонтанном домеФото © Вероника Шильц/Музей Анны Ахматовой в Фонтанном домеФото © Вероника Шильц/Музей Анны Ахматовой в Фонтанном домеФото © Вероника Шильц/Музей Анны Ахматовой в Фонтанном домеФото © Вероника Шильц/Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме

Текст: Захар Ишов
Перевод: Дарья Дорничева
Фотографии Вероники Шульц († 2019)/Музей Анны Ахматовой, Санкт Петербург
24.05.2021


1.Tanner, Tony (1992): Venice Desired, Oxford, S. 20 
2.McCarthy, Mary (1963): Venice Observed, San Diego/New York/London, S. 12 
3.Bloom H. The Western canon: the books and school of the ages. New York, 1994. P. 7. 
4.Бродский И. Пересеченная местность: Путешествия с комментариями. Петр Вайль (под ред.). М.: Независимая газета, 1995. С. 170. 
5.Бродский И. “Рождество: Точка отсчета” // Рождественские стихи. М.: Независимая газета, 1996. С. 62. 
6. Венцлова Т. Александр Ват и Иосиф Бродский: Замечания к теме // Статьи о Бродском. М.: Новое издательство, 2005. С. 126. 
7.Brodskij I. „Necessario per tutti questo dissenso“ // Corriere della sera, 12.12.1977, S. 5 
8. Муратов П. П. Венеция. Летейские воды (1911-1912) // Образы Италии. М., 1999. С. 11. 
9. Ср.: Топоров В. Н. Италия в Петербурге // Италия и славянский мир. Советско-итальянский симпозиум in honorem Professore Ettore Lo Gatto. Сборник тезисов. М., 1990. С. 49–81. 
10. См.: Ishov Z. Joseph Brodsky and Italy: A Ph.D. dissertation. Yale: Yale University, 2015 
11.Кара-Мурза А. Знаменитые русские о Венеции. М.: Независимая газета, 2001.
12.Brodsky, Joseph (2000): „In Front of Casa Marcello“, in: Kjellberg, Ann (Hrsg.): Collected Poems in English, New York, S. 435-436. 
Гнозы

Иван Тургенев

Критик-социалист Дмитрий Писарев, прочитав роман Ивана Тургенева «Дым» (1867), в гневе спрашивал автора, почему русское общество оценивается в произведении с позиции европейского цивилизованного человека, а не русского радикала-«нигилиста», образ которого Тургенев создал в своем предыдущем большом произведении («Отцы и дети»): «Чтобы осмотреться и ориентироваться, Вы становитесь на эту низкую и рыхлую муравьиную кочку, между тем как в Вашем распоряжении находится настоящая каланча, которую Вы же сами открыли и описали». Тургенев с необычной для себя категоричностью ответил: «…кочку я выбрал — по-моему — не такую низкую, как Вы полагаете. С высоты европейской цивилизации можно еще обозревать всю Россию». «Европейская цивилизация» была для него важнейшей точкой отсчета при описании России, а русская культура — ее неотъемлемой составной частью. Само творчество Тургенева может служить доказательством этой идеи.

DEUTSCHE VERSION

У большинства крупных русских писателей XIX века биографии полны эффектными событиями: Пушкин и Лермонтов погибли на дуэли; Достоевского едва не расстреляли и отправили на каторгу, Толстой в молодости участвовал в Крымской войне, а в старости стал основателем своеобразного религиозного учения. Иван Тургенев (1818–1883) на этом фоне кажется бледной фигурой, а жизнь его скучной и почти лишенной событий.

Скучная биография

Тургенев долго учился в России и в Германии, немного послужил мелким чиновником, а после занимался почти исключительно литературой. Он не бывал в далеких странах, не дрался на дуэлях, не состоял в тайных обществах. 
Даже столкновения с властью у Тургенева проходили как-то легко и неинтересно: за публикацию в обход цензуры некролога Гоголю, где покойный писатель оценивался чересчур, на взгляд цензора, высоко, Тургенев был арестован и выслан в свое имение Спасское-Лутовиново. Позже правительство интересовали контакты жившего за границей писателя с политическими эмигрантами: Тургенев был допрошен — однако никаких важных событий не последовало. 
Само творчество Тургенева тоже часто воспринимается как менее яркое, чем у Толстого или Достоевского. Тургенев-писатель обычно остается сдержан не пытается навязывать читателям своего хода мыслей.

И все же Тургенев — один  из наиболее крупных русских писателей середины XIX века — времени, вероятно, наибольшего расцвета русской прозы. Его творчество обширно и включает произведения едва ли не всех жанров своего времени: он писал стихотворения (включая «Утро туманное, утро седое…», ставшее одним из самых известных русских романсов), поэмы, очерки, рассказы, комедии, воспоминания. Самые известные произведения Тургенева — это шесть романов, посвященных преимущественно жизни российского общества того времени: «Рудин» (1856), «Дворянское гнездо» (1858), «Накануне» (1859), «Отцы и дети» (1861), «Дым» и «Новь» (1878).

Нигилисты, лишние люди и тургеневские девушки

Одной из важнейших проблем в произведениях Тургенева было столкновение индивидуального человека, общества и истории. В прозе Тургенева русское общество XIX века узнавало себя: литературные критики обычно немедленно начинали писать о его героях как о совершенно реальных людях. Отдельные слова и выражения из произведений Тургенева используются до сих пор, чтобы обозначить характерные общественные и психологические типы, сложившиеся в ту эпоху.
Самое известное из них — «нигилист». Это слово, употребленное в романе «Отцы и дети», немедленно стало предметом бурной полемики. Оно оказалось настолько актуальным, что долгое время использовалось для обозначения любого политического радикализма. Например, когда в марте 1881 года террористы-революционеры убили императора Александра II, потрясенные русские журналисты называли их «нигилистами» — слова «терроризм» в языке еще не было. «Нигилистом» Тургенев назвал человека, отрицающего все сложившиеся в культуре конвенции и условности. Главный герой его романа дворянин Евгений Базаров не тратит времени на то, чтобы прилично одеваться, вежливо общаться, переживать сложные романтические чувства, соответствовать сословным нормам — он стремится заниматься реальным делом и пытается найти для себя такое дело. В исторических условиях России XIX века это оказывается удивительно сложной задачей. 

Другое тургеневское выражение — «лишний человек», появившееся в повести «Дневник лишнего человека» и важное, видимо, для понимания большинства тургеневских героев. «Лишний человек», наделенный образованием, чувствительностью и острым стремлением к добру, оказывается удивительно похож на «нигилиста»: он пытается найти в жизни практическое дело, сильное чувство или нравственную опору, но не способен этого сделать под влиянием исторических обстоятельств и собственной неготовности с ними столкнуться. При этом «лишний человек» совсем необязательно слаб и ленив. Например, именно как «лишнего человека» Тургенев характеризовал Михаила Бакунина, революционера, одного из основателей анархизма, с которым он был хорошо знаком. Многие черты Бакунина переданы главному герою романа «Рудин».

Подобно многим современникам, Тургенев разделял идеи эмансипации. Во многом это определило появляющиеся в его произведениях образы женщин внутренне независимых и сильных, и в то же время живущих в соответствии с собственным очень строгим нравственным кодексом. В русской критике их часто называют «тургеневскими девушками».

Верхний ряд: Лев Толстой, Дмитрий Григорович; нижний ряд: Иван Гончаров, Иван Тургенев, Александр Дружинин, Александр Островский

Экзистенциалист XIX века

Как и многие русские писатели своего времени, Тургенев постоянно писал о смерти, но делал он это тоже совершенно по-своему. Тургенев не пытался заглядывать «за грань», описывать, что чувствует и видит умирающий (как много раз делал Лев Толстой, например, в «Смерти Ивана Ильича»), или прямо высказываться насчет того, что может ждать человека за гробом (как делают и герои Достоевского, и их автор). Смерть героев Тургенева обычно подчеркнуто нелепа и, кажется, случайна. Например, герой романа «Накануне» Инсаров подчиняет абсолютно всю свою жизнь стремлению освободить Болгарию от турецкого владычества, а умирает от туберкулеза, даже не добравшись до Болгарии. В этом смысле Тургенев похож скорее не на писателя своего времени, а на экзистенциалиста следующего столетия: для него важно не само по себе умирание и не то, что будет после него, а принципиальная конечность человеческого существования. Соответственно, и в героях важно даже не то, что именно они переживают при смерти, а то, находят ли они в себе силы признать свою смертность и жить, понимая и это.

Сюжеты произведений Тургенева обычно строятся вокруг романтических отношений героев и, кажется, самое важное в его прозе — любовь. Однако от буржуазного восхищения и умиления любовным чувством у Тургенева почти ничего нет. Вероятно, поэтому тургеневскими описаниями любовного чувства явно вдохновлялся Леопольд фон Захер-Мазох. Тургеневская проза очень мало похожа на мелодраму о сильных страстях. Любовь в его произведениях — великая сила, но сила скорее пугающая. В любви Тургенева интересуют прежде всего не сами по себе переживания героев, не чувства и эмоции, а столкновение человека с иррациональным, находящимся за пределами его понимания. Любовь и смерть у писателя оказываются странным образом связаны, причем в некоторых произведениях, особенно поздних повестях, таких как «Клара Милич», эта связь трактуется как почти сверхъестественная, а в других — как нарушающая все общественные правила и нормы.

«Неисправимый западник»

В художественном мире Тургенева история, любовь и смерть — могучие надындивидуальные силы, перед лицом которых тургеневский герой пытается остаться собою. Сама эта проблема независимости человеческой личности, которая пытается сохранить внутреннее достоинство, воспринималась во времена Тургенева как очевидно «западная». В определяющем для образованного русского общества середины XIX века идейном конфликте славянофилов — сторонников «особого пути» России — и западников, считавших Россию частью европейского мира, Тургенев был явно на стороне вторых. За подчеркнутую приверженность «западным» ценностям Тургенева не раз критиковали. Сам себя писатель прямо называл «неисправимым западником». В то же время Тургенев иногда остро чувствовал потребность посмотреть на Европу с российской точки зрения, причем взгляд этот не всегда был восторженным. В воспоминаниях литератора Владимира Соллогуба сохранился анекдот о том, как Тургенев рассказывал, как попал в английский клуб с невероятно чопорной прислугой: «Мною вдруг обуяло какое-то исступление; что есть мочи я ударил об стол кулаком и принялся как сумасшедший кричать:

— Редька! Тыква! Кобыла! Репа! Баба! Каша! Каша!»

Грубо и резко звучащие простые русские слова на этот раз показались писателю ближе, чем английская «цивилизация».

Посредник между Россией и Европой

Последние десятилетия своей жизни Тургенев преимущественно провел за границей: в Германии (в основном в Баден-Бадене) и Франции (в Париже и Буживале), где явно пытался выполнять роль своеобразного «посредника» между Россией и Западной Европой. В это время он вел исключительно обширную переписку (письмам в его собрании сочинений отведено 18 томов — больше, чем всем многочисленным художественным произведениям вместе взятым), в том числе с английскими, французскими и немецкими писателями и переводчиками, с русскими литераторами и критиками. 
Тургенев советовал, что лучше переводить на западноевропейские языки из русской литературы, как передать то или иное выражение. В то же время он поддерживал и русских переводчиков и сам переводил с французского, среди прочего, сочинения Флобера. Отчасти благодаря Тургеневу многие произведения западноевропейских литератур печатались в русских журналах и становились известны читателю. Выполнять эту роль Тургеневу помогала его исключительная эрудиция: он внимательно следил за новой литературой на английском, французском, немецком и русском языках. 

Можно сказать, что Тургенев был таким посредником на протяжении почти всей своей литературной деятельности: русское общество в его произведениях видело себя сквозь призму европейской литературы и культуры. Недаром одна из важнейших статей Тургенева, позволяющая многое понять в его творчестве, называется «Гамлет и Дон-Кихот» — в ней предлагается делить литературных героев и реальных людей на социально-психологические типы, заимствованные из Шекспира и Сервантеса.


В тексте использован фрагмент романса «Утро туманное, утро седое...» в исполнении Дмитрия Хворостовского (2006).
читайте также
Gnose

Lew Tolstoi

Die Leser „dazu zu bringen, das Leben in all seinen unzähligen und unerschöpflichen Erscheinungen zu lieben“ – darin sah Lew Tolstoi seine Aufgabe. Über den Schriftsteller, der am 9. September 1828 geboren ist, sich seiner Zeit entgegenstellte und gleichzeitig zum Monument seiner Epoche geworden ist, schreibt Olga Sliwizkaja.

Gnose

Russland und Europa

Ist Russland nur Abklatsch westlicher Vorbilder oder aber erlösendes Vorbild für ein fehlgeleitetes Europa? Ulrich Schmid über kontroverse Debatten und ein Fenster, das zeitweilig auf und wieder zugeht. 

показать еще
«Пока я ждал(a)». Белорусская серия фотографа Юлии Аутц, © Юлия Аутц (All rights reserved)