Medien

В ней были боль и страх

Разговор о России и Германии, который мы уже несколько лет ведем на декодере (с 2019 года по-русски) — это разговор не только о новостях и событиях в обеих странах. Не менее важно для нас и то, что волнует немцев и россиян, о чем они переживают, о чем задумываются. И вряд ли можно найти тему более общую — и в то же время более сложную, — чем Вторая мировая война. 

Собрать к 9 мая воспоминания сотрудников редакции о родственниках, участвовавших в войне, было для нас решением, с одной стороны, очевидным, почти само собой разумеющимся. А с другой — проблематичным. Ведь в нашей редакции бок о бок работают россияне и немцы — потомки красноармейцев и бойцов вермахта, жертв нападения и мирных граждан страны, развязавшей войну. 

В Германии о войне вспоминают совсем не так, как в России, Украине, Беларуси и вообще на постсоветском пространстве. В этой стране неизбежен разговор о вине. И все же мы не знаем, как рассказы наших немецких коллег об их бабушках и дедушках будут восприняты русскоязычными читателями. Как ни крути, это рассказ о врагах.

Но если мы задумали dekoder как мост между двумя нашими культурами и народами — то когда, как не в эти дни, его наводить? Может быть, спустя 75 лет время уже настало?

Quelle dekoder

Deutsch
Original
Леонид А. Климов, научный редактор:
Полина Степановна была двоюродной сестрой моего деда. Она жила в Петербурге и поехать в Петербург означало поехать к тете Пане, как ее часто называли. Потом это изменилось, Петербург стал моим собственным, а вот Ленинград так и остался ее. 
Она жила вместе с мужем в маленькой квартире на проспекте Просвещения. Мы приезжали, стол в гостиной ломился от еды. И уже по пути меня предупреждали — съесть надо будет все. Пожалуй, не было для тети Пани большего оскорбления, чем если что-то оставалось в тарелке. После еды она краем ладони собирала крошки со стола и отправляла их в рот.
Тета Паня была невысокого роста, худая, с круглым лицом и большими глазами. С тихим, переливчатым смехом и беззвучными слезами. О блокаде она рассказывала всегда. 

Историй было много, она рассказывала их в мельчайших подробностях. Но за всеми рассказами стояло одно — голод. Это была всепоглощающая, экзистенциальная проблема, на фоне которой даже немцы были хоть и абсолютным, но все-таки абстрактным злом. Голод был везде. От бомбежки можно было укрыться, а от него нет. Он был вездесущ. 
На свой «блокадный» день рождения она получила от матери в подарок фарфоровую чашку. Это была потрясающей красоты вещь, расписанная райскими цветами. Но совершенно бессмысленная: уже тогда она была треснута и пить из нее было невозможно. Стоила она 65 граммов хлеба — половину дневного рациона. Но и спустя десятилетия после окончания войны это была самая дорогая вещь в доме — никто не имел права до нее дотрагиваться. Когда тетя Паня умерла, мне разрешили взять на память то, что я хочу, и я выбрал эту чашку. Тогда я впервые взял ее в руки — в ней были боль и страх.

Leonid A. Klimov, Wissenschaftsredakteur:
Polina Stepanowna war die Cousine meines Opas. Sie lebte in Sankt Petersburg, und nach Petersburg zu fahren, bedeutete immer, zu Tante Panja zu fahren. So nannten wir sie. Wenn wir kamen, brach der Esstisch unter den Köstlichkeiten zusammen. Schon auf dem Weg hatte man mir gesagt: Es wird aufgegessen! Es gab für Tante Panja keine größere Kränkung, als etwas auf dem Teller liegenzulassen. Nach dem Essen kehrte sie mit der Handkante die Krümel auf dem Tisch zusammen und steckte sie sich in den Mund. 
Tante Panja war eher klein, dünn, hatte ein rundes Gesicht und große Augen, ein singendes Lachen und lautlose Tränen. Und immer redete sie über die Blockade.
Es gab viele Geschichten. Doch hinter allen Erzählungen stand eines: der Hunger. Er war verzehrend, existentiell, vor seinem Hintergrund waren sogar die Deutschen zwar immer noch das absolute, aber dennoch abstrakte Böse. Der Hunger war überall. Vor Bomben konnte man sich verstecken, vor dem Hunger nicht. Er war allgegenwärtig.
Zu ihrem „Blockadegeburtstag“ bekam sie von ihrer Mama eine Porzellantasse geschenkt. Ein Gegenstand von überwältigender Schönheit, bemalt mit paradiesischen Blumen. Aber völlig sinnlos: Schon damals hatte sie einen Sprung, trinken konnte man nicht aus ihr. Sie hatte 65 Gramm Brot gekostet – eine halbe Tagesration. 
Doch selbst Jahrzehnte nach Kriegsende war sie das wertvollste Stück im Haus, niemand durfte sie berühren. Als Tante Panja starb, konnte ich mir aussuchen, was sich haben wollte, und ich entschied mich für die Tasse. Da nahm ich sie zum ersten Mal in die Hand. Sie und die Angst und den Schmerz, den sie barg.


Deutsch
Original
Тамина Кучер, главный редактор:
На фотографии магазин моих деда и бабушки по отцовской линии в каком-то городке в Моравии. В каждом окне флаг, на каждом флаге свастика. 1939 год. Через шесть лет мой дед в плену — в бывшем концлагере Освенцим. Он пишет домой жене, что после всех преступлений, совершенных немцами, никакого прощения быть не может. Она должна при первой же возможности уехать из Моравии в Германию. Магазин этот моя семья переписала на работавшего у них чеха. Позже все имущество национализируют. Но этого пока никто не знает.
Бабушка с пятью детьми в колонне немецких беженцев отправляется в сторону Баварии. После авианалета на их колонну, в канаве, рядом с мертвой женщиной, она находит младенца и несет его до следующего поста Красного креста. Мой дядя, с отчаянием десятилетнего мальчика, твердо решает раздобыть пистолет и застрелить всю свою семью. Спустя много лет он вспоминает эту историю со смехом.
Tamina Kutscher, Chefredakteurin:
Ein Foto: Das Kaufhaus meiner Großeltern väterlicherseits in einer Kleinstadt in Mähren. Aus jedem Fenster hängen Flaggen, auf jeder Flagge ein Hakenkreuz. Es ist das Jahr 1939. 
Sechs Jahre später ist mein Großvater in Kriegsgefangenschaft – im ehemaligen KZ Auschwitz. Er schreibt seiner Frau nach Hause, dass nach allem, was die Deutschen verbrochen hätten, keine Versöhnung mehr möglich sei. Sie solle die erste Gelegenheit ergreifen, um Mähren zu verlassen und nach Deutschland zu gehen. Das Kaufhaus überschreiben meine Großeltern einem tschechischen Angestellten. Er wird später enteignet. Aber das weiß zu dem Zeitpunkt noch keiner. 
Meine Großmutter macht sich mit fünf Kindern im Flüchtlingstreck auf Richtung Bayern. Nach einem Tieffliegerangriff auf den Treck findet sie ein Baby neben der toten Mutter im Straßengraben, nimmt es mit und gibt es an einer Rot-Kreuz-Station wieder ab. Mein Onkel fasst mit der Verzweiflung eines 10-Jährigen den Vorsatz, eine Pistole zu besorgen und die ganze Familie zu erschießen. Als Erwachsener erzählt er davon und lacht.


Deutsch
Original
Полина Аронсон, редактор:
Я живу в Берлине уже 12 лет. Сколько раз я слышала этот вопрос: «Как можешь ты, внучка блокадников, к тому же еврейка, спокойно жить с немцами?»
Ответ нашелся в самом неожиданном месте - в блокадном дневнике моего деда по материнской линии, Ошера (Иосифа) Басина. 
Дед начинает дневник словами из Гете: «Только тот, кто знает свое прошлое, может понять свое настоящее». Он не называет врага «немцами» — он настойчиво пишет «фашисты» или «гитлеровцы». Верен себе он остается даже в самые страшные минуты. Узнав из «Правды» о массовом истреблении евреев в тех местах, где остались его родители, он пишет: «Нет, это даже не людоеды, не звери – их имя гитлеровцы. Это просто гитлеровцы». Выходец из небольшого еврейского местечка, до начала войны дед свято верил в идеалы коммунизма - он был благодарен большевикам за свое образование, за свою работу, за свою жизнь.

Пережив первую блокадную зиму, Иосиф сначала эвакуировался в Куйбышев, а затем ушел на фронт и встретил окончание войны в Варшаве. Он вернулся с войны почти невредимым - и сильно разочаровавшимся в том коммунизме, в который верил раньше. В конце 1940-х ленинградское руководство отправило его в Лейпциг. Прожив там несколько месяцев, он вернулся в Ленинград, и никакой ненависти в нем не было. Наступил мир — и ничего другого он не мог пожелать. Если бы я, его внучка, позволила себе сегодня «ненавидеть немцев» — это не было не просто неблагодарностью к стране, где я живу и работаю. Это было бы неблагодарностью к памяти деда – человека, пережившего блокаду и фронт.

Polina Aronson, Redakteurin:
Ich lebe seit zwölf Jahren in Berlin. Oft habe ich die Frage gehört, von Deutschen wie von Russen: „Wie kannst du als Enkelin Überlebender der Blockade, zudem noch als Jüdin, mit Deutschen zusammenleben?” Die Antwort fand ich, wo ich sie am wenigsten vermutet hätte – im Blockade-Tagebuch meines Großvaters mütterlicherseits, Oscher (Iosif) Basin.
Mein Opa beginnt sein Tagebuch mit einem Goethe-Zitat. Nur wer seine Vergangenheit kennt, versteht die Gegenwart. Nicht die Deutschen nennt er den Feind, er benutzt selbst in den schrecklichsten Momenten beharrlich das Wort Faschisten oder Hitleranhänger. Als er aus der Prawda von der Massenvernichtung von Juden erfährt, wo seine Eltern zurückgeblieben waren, schreibt er: „Das sind nicht mal Menschenfresser oder Tiere. Das sind Hitler-Faschisten. Das ist es: Diese Hitler-Faschisten sind eine eigene Spezies.“
Mein Großvater stammte aus einem kleinen jüdischen Stetl und war bis zu Kriegsbeginn ein glühender Anhänger kommunistischer Ideale – er war den Bolschewiken dankbar für seine Ausbildung, für seine Arbeit, für sein Leben. 
Nachdem er den ersten Blockadewinter überlebt hatte, wurde er nach Kujbyschewe evakuiert und ging dann an die Front. Bei Kriegsende war er in Warschau. Beinahe unversehrt kehrte er aus dem Krieg zurück – und war schwer enttäuscht von dem Kommunismus, an den er früher geglaubt hatte. 
Ende der 1940er Jahre schickte die Leningrader Führung meinen Opa für einige Monate nach Leipzig. Von Hass war in ihm keine Spur. Der Frieden hatte begonnen – und das war sein einziger Wunsch. 
Wenn selbst mein Großvater als Überlebender der Blockade und des Kriegs zwischen Deutschen und Nazis unterschieden hat, dann sollte ich das doch wohl erst recht können. Alles andere wäre undankbar – ihm gegenüber und gegenüber dem Land, in dem ich lebe.


Deutsch
Original
Фридерике Мелтендорф, редактор переводов:
Сколько себя помню, мой дедушка всегда был очень старым. Еще ребенком я была в курсе, что он провел одиннадцать лет в плену у русских. А потом написал диссертацию по философии или что-то в этом роде. Для меня это была просто большая стопка бумаг.
Во время Первой мировой он служил в авиации, и когда его самолет разбился, он стал первым пациентом, выздоровевшим после перелома позвоночника. И чтобы разгрузить позвоночник, его полгода как-то подвешивали. Я очень ясно себе это представляла: наверняка там была какая-то шведская стенка — ну, а на чем еще может висеть человек?
Потом он поступил на юридический и познакомился с моей бабушкой, одной из первых девушек, учившихся на юрфаке во Фрайбурге. Был он, значит, юрист и офицер, и вот в конце 1930-х поступил на службу в Имперский военный судИмперский военный суд — высший военный суд в нацистской Германии. В его юрисдикции находились такие деяния, как измена родине во время войны и переход на сторону врага. С 1939 по 1945 год суд вынес 1189 смертных приговоров., один из высших судов Третьего рейха. Его семья жила на вилле возле озера Николазее в Берлине. В этом доме, еще до них, говорят, бывал Гитлер, – впрочем тут мнения в семье расходились. В 1941 году дедушку отстранили от судейской должности, так как он отказался вступать в НСДАП и не стал приговаривать к смертной казни Свидетелей ИеговыВ период нацистской диктатуры Свидетели Иеговы подвергались преследованиям властей за отказ  участвовать в инициированных властями общественных и государственных активностях, в том числе за отказ от службы в армии. Из 30 тысяч активных Свидетелей Иеговы в 1933 году около трети были арестованы, порядка 1,5 тысяч человек погибли в заключении, в том числе в концлагерях. , или, по крайней мере, затягивал вынесение приговоров, на этот счет тоже были разные истории. 
В 1945 году он приезжал в загородное поместье, где в эвакуации жила его жена, моя любимая бабушка, с тремя детьми: моей мамой и ее братьями. Дедушку предупреждали, что ехать не следует, что русские всех заберут, но он был абсолютно искренне убежден, что не делает ничего плохого. Его забрали. Он попал в БаутценБаутцен — город в Саксонии, на границе между Германией и Польшей. Культурный центр славянского меньшинства — лужицкие сербы (они составляют 5-10% местного населения). Первые упоминания Баутцена относятся к XI веку, после Второй мировой войны советские оккупационные власти создали в городе лагерь для бывших немецких военных и нацистских чиновников, где с 1945 по 1950 год погибло не менее 3 тысяч человек. Во времена ГДР в городе существовала секретная тюрьма, в которой содержались политзаключенные. , а через 11 лет вернулся домой, в Берлин. Моей маме тогда исполнилось 19 лет.
Friederike Meltendorf, Übersetzungsredakteurin:
Mein Großvater war schon immer sehr alt. Ihn umflorte irgendein Geheimnis. Ich wusste als Kind nur, dass er elf Jahre in russischer Gefangenschaft war. Und danach noch eine Doktorarbeit oder ähnliches in Philosophie geschrieben hatte. Das war für mich ein dicker Stapel Papier.
Er war im Ersten Weltkrieg als Fliegeroffizier abgestürzt und der erste Mensch, der mit einem Wirbelsäulenbruch geheilt wurde. Dafür hatte er ein halbes Jahr gehangen. Davon hatte ich ein sehr genaues Bild vor Augen: eine Sprossenwand war da im Spiel, das einzige wo ich mir vorstellen konnte, dass man dran hängen kann. 
Danach studierte er Jura und lernte meine Oma kennen, die als eine der ersten Frauen in Freiburg Jura studierte. Jurist und Offizier war er also und kam dann Ende der dreißiger Jahre ans Reichskriegsgericht, eines der höchsten Gerichte im Dritten Reich. Die Familie wohnte in einer Villa in Berlin Nikolassee. Es gab dort wohl eine Hitlerecke, von der es heißt – jedoch herrscht Uneinigkeit – da habe früher einmal Hitler gesessen. 
1941 wurde dieser Opa vom Richterdienst suspendiert, weil er sich weigerte, in die NSDAP einzutreten und Zeugen Jehovas zum Tode zu verurteilen, oder weil er Urteile hinausgezögert hat, darüber gibt es unterschiedliche Geschichten.
1945 kam er zu Besuch auf das Rittergut, wo seine Frau, meine Lieblingsoma, mit ihren drei Kindern evakuiert war: meine Mutter und ihre beiden Brüder. 
Man hatte meinen Opa gewarnt, er solle nicht kommen, die Russen würden alle holen, doch er war der festen aufrechten Überzeugung, nichts Falsches getan zu haben. Sie nahmen ihn mit. Er kam nach Bautzen und elf Jahre später nach Hause, nach Berlin. Meine Mutter war unterdessen 19 Jahre alt.


Deutsch
Original
Алена Шварц, администратор:
Когда началась война, бабушке было всего четыре. У нее остались отрывочные воспоминания об этом времени. Например, как в 1943 году ей пришлось продать куклу, чтобы купить подарок брату на РождествоГлинтвейн, сверкающие елки и горы подарков: наши представления о немецком Рождестве сформированы туристической индустрией, рекламными каталогами и кинематографом. Религиовед Елена Ромашко рассказывает о том, как немцы на самом деле отмечают свой главный праздник.  Подробнее в нашей гнозе , или как в обед она каждый раз снимала плесень с перловки в подвале.
В марте 1945 года моя прабабушка решила забрать своих четырех детей и бежать из КезлинаКошалин — город на балтийском побережье Польши, который до 1945 года входил в различные немецкие государственные образования (сначала был частью Прусского королевства, позже Германской империи) под названием Кезлин. После Второй мировой войны город вошел в состав восстановленного Польского государства. в Западной Померании. Это бегство в последнюю минуту бабушка помнит очень хорошо: в рюкзаке только постельное белье, одежда, плюшевый мишка младшего брата. Снег и лед, темень, товарные поезда, трюм какого-то корабля, обстрелы штурмовиков.
Прабабушка довезла всех детей живыми и здоровыми через всю Польшу и Германию до Куксхафена. Семья фермеров, к которым они попали, была очень дружелюбна и добра к ним. Восемь лет спустя за племянника хозяина фермы бабушка вышла замуж.
Alena Schwarz, Controlling:
Meine Oma war erst vier als der Krieg begann. Ihre Erinnerungen daran setzen sich aus einzelnen Episoden zusammen. Wie sie 1943 ihre Puppe verpfändet hat, um ihrem Bruder ein Weihnachtsgeschenk kaufen zu können, oder wie sie jeden Mittag im Keller den Schimmel von der Graupensuppe abgeschöpft hat. 
Im März 1945 entschloss sich meine Uroma, mit ihren vier Kindern zu fliehen. An diese Flucht in letzter Sekunde erinnert sich meine Oma sehr genau: im Rucksack nur Bettwäsche, Kleidung, für den jüngsten Bruder ein Teddy. Schnee und Eis, Dunkelheit, offene Güterzüge, im Bauch eines Schiffes, Beschuss durch Tiefflieger. 
Meine Urgroßmutter brachte alle Kinder unversehrt aus Koszalin (dt. Köslin) in Westpommern quer durch Polen und Deutschland bis nach Cuxhaven. Die Familie, auf deren Hof sie untergebracht wurden, war sehr gastfreundlich und hilfsbereit. Den Neffen des Landwirts hat meine Oma acht Jahre später geheiratet. 


Deutsch
Original
Дмитрий Карцев, редактор:
Мой дедушка Вадя был не из разговорчивых, особенно под конец. Кажется, большую часть фронтовой истории я знаю не от него, а от других наших родственников. О том, что на войну ушел он и двое его старших братьев, деда Юра и деда Лева, — и настоящее чудо, что все трое вернулись. О том, что его взяли в саперную разведку, так как он немного знал немецкий (на тот случай, если нужно будет допрашивать пленных), — и он, 17-летний младший ребенок в семье и всеобщий любимец, служил там вместе с бандитами и уголовниками, которых брали, потому что за линией фронта нужны люди, которые умеют самостоятельно принимать решения. О том, что однажды он написал своей будущей жене, моей бабушке Лизе, короткое письмо: «Какого черта не пишете?» (почему-то мне запомнилось, что это было его единственное письмо). О том, что между бабушкой и дедушкой не все было просто (по содержанию письма, впрочем, можно было догадаться).
Своими глазами я видел только открытки с видами еще не разрушенных немецких городов, которые он посылал бабушке уже после победы. Они были знакомы с детского сада, но он обращался к ней на «Вы», и тексты открыток были одновременно романтичными и вычурными.
Я знаю, что дед был ранен под Вязьмой (и где-то дважды еще), его наградили, и наградной лист можно найти в интернете. Он мало рассказывал о войне, и она не стала в нашей семье культом. И за это я, пожалуй, благодарен ему так же, как и за его подвиг.
Dmitry Kartsev, Redakteur:
Mein Opa Wadja war nicht sehr gesprächig, besonders zum Ende hin. Den Großteil der Geschichten von der Front weiß ich nicht von ihm, sondern von den anderen Verwandten. Dass er und seine zwei älteren Brüder, Opa Jura und Opa Ljowa in den Krieg gingen – und wie durch ein Wunder alle drei zurückkamen. Dass er zur Pioniertruppe kam, weil er ein bisschen Deutsch konnte (falls Gefangene verhört werden mussten), und er dort mit seinen 17 Jahren als Jüngster und Liebling der Familie mit Verbrechern und Straftätern zusammen diente, da man hinter der Frontlinie Leute brauchte, die selbstständig Entscheidungen treffen konnten. Dass er einmal seiner zukünftigen Frau, meiner Oma Lisa, einen kurzen Brief schrieb: „Warum zum Teufel schreiben Sie nicht?“ (aus irgendeinem Grund weiß ich, dass das sein einziger Brief war). Dass zwischen meinem Opa und meiner Oma nicht alles einfach war (aus dem Inhalt des Briefes kann man da durchaus darauf kommen). 
Mit eigenen Augen habe ich nur Ansichtskarten noch nicht zerstörter deutscher Städte gesehen, die er meiner Oma nach dem Sieg schickte. Sie kannten sich seit dem Kindergarten, doch er siezte sie und die Texte auf den Postkarten waren romantisch und schwülstig.
Mein Großvater erzählte wenig vom Krieg, der nie den Schwerpunkt unseres Familiengedächtnisses bildete. Dafür bin ich ihm wohl genauso dankbar wie für seine Heldentat. 

Weitere Themen

Gnosen
en

Пакт Гитлера–Сталина

23 августа 1939 года самолет министра иностранных дел Германии приземлился в Москве. Иоахим фон Риббентроп с большой неохотой прервал летний отдых в Зальцбурге для подписания договора, c которым, как ему казалось, все было и так совершенно ясно. К тому же, после срыва франко-британских переговоров в Москве ему ничто больше не угрожало. Зачем же такие сложности? 

Однако Сталину дело отнюдь не казалось решенным. Он требовал приезда Риббентропа в Москву, чтобы, как спешно заверил Гитлер, «в кратчайшие сроки основательно прояснить суть дополнительного протокола, желаемого Правительством СССР». После семичасовых напряженных переговоров стороны разработали Секретный дополнительный протокол: в нем Германия и Советский Союз договаривались о разделе Польши и Восточной Европы, включая Финляндию. Еще четырьмя часами позже Риббентроп и сталинский нарком иностранных дел Вячеслав Молотов подписали пакт о ненападении между Германией и СССР. Тем самым дорога ко Второй мировой войне в Европе была открыта.

DEUTSCHE VERSIONAm 23. August 1939 unterzeichneten Hitlers Außenminister Joachim von Ribbentrop und Stalins Außenkommissar Wjatscheslaw Molotow in Moskau den deutsch-sowjetischen Nichtangriffsvertrag. Das Vertragswerk sah die Neutralität bei Konflikten mit Dritten vor und einen Verzicht auf gegenseitige Gewaltanwendung. In einem geheimen Zusatzprotokoll, dessen Existenz von der Sowjetunion jahrzehntelang geleugnet wurde, legten beide Regime ihre Einflusszonen in Osteuropa fest. Der so genannte Hitler-Stalin-Pakt bildete die Grundlage für den Beginn des Zweiten Weltkriegs in Europa.  Mehr dazu in unserer Gnose

Спустя несколько дней, 1 сентября, немецкий вермахт вторгся на территорию Польши, а 17 сентября с востока подошла Красная Армия. Первые 22 месяца Второй мировой войны «Третий рейх» и Советский Союз выступали союзниками, силовым путем делившими между собой европейский континент. Когда почти через два года, 22 июня 1941 года, пакт был нарушен, территория, которой владел Гитлер, увеличилась на 800.000 квадратных километров, а Сталин расширил свою империю в западном и юго-восточном направлении на 422 000 квадратных километра. И все же, вопреки утверждениям нацистской пропаганды и самого Риббентропа, чувствовавшего себя в Москве «словно среди партийных товарищей», Гитлер со Сталиным никогда не были старинными друзьями. Сопровождавшийся неизменным недоверием и скептическим отношением, пакт Гитлера-Сталина преследовал явные геополитические интересы, которые для Гитлера – в меньшей степени, для Сталина же – неизменно превалировали над идеологическими побуждениями. Эти интересы территориальной экспансии и были закреплены в пресловутом дополнительном протоколе. Вплоть до эпохи горбачевских реформ 1980-х годов Советский Союз решительно отрицал существование Секретного протокола.  

Раздел Польши

Закрепленный Секретным протоколом раздел Польши был первой целью, достигнутой Германией и СССР. На помощь стране, которую Молотов до этого цинично обозвал «уродливым детищем Версальского договора», не поспешили осенью 1939 года – несмотря на заявленные обязательства – ни Великобритания, ни Франция. Гитлер и Сталин установили на оккупированной территории режим жесточайшего насилия и террора. Немцы превратили так называемое Генерал-губернаторство в «cборный резервуар», куда стекались тысячи депортированных евреев и поляков. Здесь, в Генерал-губернаторстве, и начался Холокост – массовое уничтожение европейских евреев. И в то же время Сталин, жестокими методами, проводил советизацию завоеванных областей. Западная Беларусь и Западная Украина отныне принадлежали его империи. 

Август 1939 г. – Вячеслав Молотов (слева) и Иоахим фон Риббентроп (в центре) подписали Пакт Гитлера–Сталина

Оба диктаторских режима совершали чудовищные военные преступления и массовые убийства. Весной немецкие захватчики организовали так называемую Чрезвычайную акцию по умиротворению («АБ-Акцию»), в ходе которой были схвачены и убиты тысячи реальных и мнимых участников польского сопротивления. И примерно тогда же команды НКВД расстреляли в ходе печально известных Катынских массовых расстрелов более 20 тысяч польских офицеров.

К числу забытых страниц истории пакта Гитлера-Сталина принадлежит тот факт, что исполнители террора действовали не только независимо друг от друга, но нередко и сообща, по совместному плану. Эсэсовцы и зачастую высокопоставленные офицеры НКВД не раз встречались и обменивались визитами в оккупированных областях. Так, в декабре 1939 года они обсуждали действия по подавлению польского сопротивления и координировали масштабные акции переселения, а в 1940 году утвердили Германо-советскую комиссию по делам беженцев, в задачу которой входило, среди прочего, пресечение нелегальных потоков беженцев.

На высшей точке союзничества

Катастрофические последствия пакта Гитлера-Сталина не ограничились Польшей. На высшей точке своего существования, весной 1940 года, данный союз создал условия для гитлеровских «блицкригов» в Западной Европе. Масштабные экономические поставки из Советского Союза обеспечивали германскую военную машинерию необходимым cырьем, таким как нефть и железо. Германия же взамен, на основе обширного экономического соглашения, заключенного в феврале, посылала на восток заводское и промышленное оборудование. Вступлением немцев в Париж и капитуляцией Франции в июне 1940 года нацистская политика экспансии в Западной Европе достигла своего апогея. Не будь пакта Гитлера-Сталина, это было бы невозможно.

Лёгкие, на первый взгляд, победы немцев в то же время наметили поворот в истории союза Германии и СССР. Сталин следил за ними с возрастающим недоверием и тревогой. Чтобы обеспечить себе долю «добычи», он оккупировал прибалтийские страны: Эстонию, Латвию и Литву, с трудом сохранившие после 1939 года свой суверенитет. «А им деваться было некуда, – десятилетиями позже признавался Молотов. – Надо же как-то обезопасить себя. Когда мы предъявили требования… Надо принимать меры вовремя, иначе будет поздно. Они жались туда-сюда, […] колебались, но все же должны были решиться. А нам нужна была Прибалтика». 

Когда затем Советский Союз заявил о своих претензиях на Бессарабию и Северную Буковину, существующий альянс затрещал по всем швам. Ведь Германия и сама была неравнодушна к этим землям, принадлежавшим Румынии: в связи с экономическими планами нацистского режима в Юго-Восточной Европе она нуждалась в поддержке Румынии, чтобы воспользоваться румынскими нефтяными месторождениями и сельскохозяйскими ресурсами. Кризис с Бессарабией Сталин решил в свою пользу. В дальнейшем никакие уверения в дружбе уже не могли замазать глубокие трещины в союзе Германии и СССР. И ранней осенью 1940 года обе державы подыскивали себе новых партнеров. Сталин принял в Москве Лондонского посла по особым поручениям. Гитлер 27 сентября подписал в рейхсканцелярии Тройственный пакт между Германским рейхом, Италией и Японией, создав ось Берлин-Рим-Токио. 

Ноябрь 1940 г.: Молотов в Берлине

Визит советского наркома иностранных дел в германскую столицу в ноябре 1940 года считается обычно последней попыткой достичь взаимопонимания и вдохнуть новую жизнь в пакт Гитлера-Сталина. При этом Гитлер уже принял решение о войне против СССР. Вовсю готовилось наступление, руководство вермахта было должным образом проинструктировано; еще летом состоялась переброска воинских частей с запада на восток и в Финляндию, что дало Москве существенный повод для беспокойства.

На этом фоне Гитлер пытался поссорить своего союзника в Азии с Великобританией, создав тем самым потенциальные условия для войны на два фронта. В качестве компенсации за отказ от территориальных претензий в отношении Финляндии и Юго-Восточной Европы Гитлер предложил СССР Индию – «примитивный ход», легко разгаданный Молотовым. То упорство, с которым Сталин настаивал на Финляндии – его притязания были закреплены в Секретном дополнительном протоколе и признаны немцами – подкрепляло антибольшевистские убеждения, от которых Гитлер никогда не отказывался, лишь на время отодвинув их на задний план. Гитлер, с его чувством превосходства по отношению к идеологическому противнику, никогда бы не смог относиться к СССР как к равному партнеру, видя в нем лишь неполноценного помощника. 18 декабря 1940 года Гитлер продиктовал Директиву № 21, дав приказ о нападении на Советский Союз. Согласно этой Директиве, вермахт должен был быть готов к началу наступления к 15 мая 1941 года. 

От союза – к противостоянию

История пакта Гитлера-Сталина закончилась 22 июня 1941 года. Годы спустя, в разгар холодной войны, Сталин сожалел о нарушенном договоре, восклицая, по словам его дочери Светланы: «Вместе с немцами мы были бы непобедимы!» Возможно, он хотел сказать, непобедимы, не начни Германия войну с Советским Союзом. Гитлер страстно хотел изгнать Сталина из Европы, пойти крестовым походом против большевизма. Этот поход он провел в виде страшной войны на уничтожение СССР. Союзники превратились в заклятых врагов, которые могли опереться на давние идеологические разногласия. Сталин предпочел бы обойтись без этой войны. Против территориальных завоеваний он, впрочем, не возражал. Но Гитлер к войне стремился сознательно – к войне, которая в мае 1945 года, после немыслимых страданий и миллионов убитых, завершилась поражением «Третьего рейха». 

Пакт Гитлера-Сталина и память

Первые 22 месяца Второй мировой войны в Европе проходили под знаком союза нацистской Германии и СССР. Несмотря на свое колоссальное историческое значение, он часто кажется прелюдией, вступительной увертюрой к «подлинной» войне, которая, как утверждается во многих исторических описаниях, развернулась лишь с началом ожесточенной борьбы между гитлеровским «Третьим рейхом» и сталинским СССР. Говоря о конечных целях, мировую войну сводят к тому моменту, когда решающий бой между национал-социализмом и сталинизмом должен был придать смысл всему насилию, творившемуся в век борьбы идеологий. Военное противостояние между Гитлером и Сталиным выразило глобальное противоречие первой половины XX века и служило для современников, а также их потомков безопасной зоной памяти о войне, в то время как история пакта Гитлера-Сталина по-прежнему вызывает весьма ощутимый дискомфорт. 

 Немецкие горнострелковые войска при наступлении © Bundesarchiv, Bild 146-2007-0127/CC-BY-SA 3.0

Историческая роль, которую пакт Гитлера-Сталина сыграл в ходе Второй мировой войны, по-прежнему остается недооцененной. В контексте истории «Третьего рейха» пакт не привлекает к себе внимания, считаясь лишь тактическим ходом, позволившим Гитлеру напасть на Польшу, ровным счетом ничего не меняя в намерении разгромить СССР. В советском прочтении он оценивается как попытка Сталина оттянуть якобы неизбежное нападение; такую интерпретацию в 1941 году пустил в оборот сам Сталин. Трактовка, популярная в 1990-е годы, перенесла акценты на геополитический раздел Восточной Европы, закрепленный в Секретном дополнительном протоколе. Для национального самоопределения восточноевропейских государств, выделившихся из советской империи, дебаты вокруг исторического значения тех событий имели большое значение. Отношение к пакту определило в то время всю полемику по вопросу об общей исторической памяти Европы. В требованиях равноправного признания жертв сталинского и нацистского террора, а также восстановления роли пакта в европейской исторической памяти, порой ошибочно усматривали попытку отрицать ответственность обеих сторон за Холокост. На самом деле, в дебатах речь шла не о том, чтобы преуменьшить особое значение Холокоста. Речь шла о том, чтобы критически переосмыслить понимание истории, ориентированное на Западную Европу и упускающее из виду глобальную трагедию, пережитую в XX веке Восточной Европой. То, что резко прозвучавшие тогда голоса усилили впечатление, будто пакт Гитлера-Сталина – дело сугубо восточноевропейское, следует отнести к результатам работы по осмыслению истории, проделанной за десятилетия после конца холодной войны. И даже введение Европейского дня памяти жертв нацизма и сталинизма 23 августа в этом смысле пока мало что изменило. 

Перевод: Анна Шибарова


Что еще почитать
Только что вышедшая книга на эту тему того же автора: Der Pakt: Stalin, Hitler und die Geschichte einer mörderischen Allianz (Пакт: Сталин, Гитлер и история преступного альянса), München 2019 
Weitere Themen

Война на востоке Украины

Война на востоке Украины это военный конфликт между Украиной и самопровозглашенными республиками ДНР и ЛНР. Украина утверждает, что Россия поддерживает сепаратистов, посылая на Украину военных и оружие, Россия отрицает эти обвинения. В результате вооруженного конфликта погибло более 12 000 человек. Несмотря на приложенные усилия, перемирие до сих пор не было достигнуто.

Иван Тургенев

«С высоты европейской цивилизации можно еще обозревать всю Россию». Кирилл Зубков к двухсотлетию Ивана Тургенева, одного из крупнейших писателей середины XIX века, ставшего посредником между русской и европейской литературой.

weitere Gnosen
Vergangenes, ganz nah, Olga Schirnina, klimbim (All rights reserved)