Медиа

Бистро #4: Пандемия в разных обществах

Страны Европы по-разному реагируют на пандемию COVID-19 и оказались совершенно по-разному к ней подготовлены. Чем объясняются огромные различия в заболеваемости и смертности в странах с, казалось бы, сравнимым уровнем жизни? Почему одни правительства вводят жесткий карантин, а другие нет? На эти вопросы отвечает социолог здоровья, профессор факультета социологии университета Уппсалы (Швеция) Ханна Брэдби. Пять вопросов и пять ответов — просто листайте.

Источник dekoder
  1. 1) Является ли жесткий карантин, введенный в большинстве стран ЕС, действительно самой адекватной мерой в условиях пандемии? Даже Швеция сейчас уже, похоже, готова закрыть бары, рестораны и аэропорты — но правильно ли это?


    Хочется пошутить в том духе, что Швеции не пришлось вводить чрезвычайные меры, все закрывать и всех изолировать, просто потому, что для шведов социальное дистанцирование — и так норма жизни. Но в действительности мы пока не знаем, насколько эффективно шведская система противодействует эпидемии, потому что пока у нас не так много заболевших. Еще рано делать выводы. Но очень интересно наблюдать за возвращением национального государства: внезапно именно отдельные государства взяли на себя ответственность за граждан и начали жестко спорить между собой о том, как управлять этим кризисом.

    Тут важно помнить, что все решения должны приниматься на основе фактов, но они сами интерпретируются в определенном политическом контексте. Факты и доказательства приходится истолковывать, из них нужно извлекать какой-то смысл, а это — социальный процесс. Скажем, Великобритания отстаивала концепцию коллективного иммунитета: предполагалось, что Соединенное Королевство справится с волной заражений. Но что заставило их в двадцатых числах марта все же закрыть школы — новые факты или стадное чувство? Не давление ли соседних стран, которые закрыли школы у себя? Когда другие начали приносить в жертву экономический рост ради спасения человеческих жизней, то решение пожертвовать стариками ради экономики стало выглядеть не очень-то пристойно.

    Особенность Швеции в том, что главный эпидемиолог страны — это ученый, который смотрит только на цифры. Руководство страны разделяет его понимание ситуации, а он сам не дает тревоге, охватившей людей и социальные сети, повлиять на свое мнение. К тому же у нас пока совсем немного летальных исходов. Посмотрим, что изменится, когда больше людей потеряют своих родителей или дедушек с бабушками. Ну а пока что тон задают эксперты в области медицины и биологии: они стали новыми звездами ежедневных новостных сводок. Пандемия вывела ученых на передний план.

  2. 2) Не все системы здравоохранения работают одинаково успешно в борьбе с эпидемией. Почему? Есть ли, например, у кризиса, который переживает здравоохранение в Испании, какие-то конкретные причины?

    Все дело в деньгах и долгосрочных инвестициях. Тут нет никакого секрета: все решает готовность вкладывать средства в медицинский персонал и клиники. Испания пережила долгий период жесткой экономии, вплоть до замораживания зарплат. В Италии же система медицинской помощи крайне децентрализована. Я как-то проводила интервью с итальянскими медицинскими работниками, и один из респондентов сказал, что в стране не одна, а 37 систем здравоохранения, каждая работает автономно в своем регионе, и никто не привык кооперироваться.

    Если Швеции удастся достойно справиться с эпидемией, не ставя экономические интересы выше потребностей людей, это станет возможным именно потому, что локальные и региональные медицинские учреждения давно получают хорошее финансирование. В Швеции эта система централизована. Есть законы общенационального действия, которые регулируют порядок оказания и оплаты медицинской помощи на муниципальном и региональном уровне. В управлении медициной на местах существуют большие различия, решения принимаются в большой степени самостоятельно —и отчасти это связано с тем, что общество активно влияет на местное самоуправление. Есть система обратной связи, ответственности. И, конечно, сами регионы сильно различаются. На севере очень низкая плотность населения, и там потребности совершенно не такие, как на густонаселенном юге.

    В Швеции очень продуманная планировка жилых районов и очень плотная сеть амбулаторий. В чем-то это похоже на российскую систему поликлиник — в каждом районе есть так называемая «клиника первичной медицинской помощи». Благодаря этому люди попадают к врачу на ранней стадии заболевания. А еще, конечно, Швеция стремится реализовать идеал общедоступной медицинской помощи — каждый твердо знает, что у него есть на нее право. Так что здесь сняты проблемы, связанные со страховой или платной медициной.

  3. 3) У каких групп населения в Европе возникают самые большие проблемы с получением медицинской помощи?

    Это группы, наименее защищенные при любых обстоятельствах: люди с инвалидностью, а особенно мигранты с инвалидностью, и другие стигматизированные люди. В Швеции среди умерших от коронавируса непропорционально много сомалийцев: это относительно недавние мигранты, и по сравнению с другими группами среди них больше людей из сельской местности, а также малообразованных. В Великобритании коронавирус особенно сильно ударил по людям родом из Юго-Восточной Азии, которые, возможно, не владели английским. Но вообще, нельзя сказать, в какой мере результаты столкновения социальной группы с вирусом случайны, а в какой — социально или поведенчески обусловлены. Этого мы не узнаем, пока не проследим контакты заболевших.

    Да, COVID-19 игнорирует национальные границы и классовые различия. Но от него больше всего страдают маргинализованные и беднейшие группы населения: ипотечные каникулы не помогут с оплатой съемной квартиры. Бездомным негде самоизолироваться — ни для того, чтобы защитить других, ни для, тем более, самозащиты. Вирус подпитывает антикитайские настроения и может стать почвой для классовых предрассудков. Директор Агентства общественного здравоохранения Швеции сказал на пресс-конференции, что людей, вернувшихся в Швецию из отпуска на горнолыжных курортах Италии, не заставляли проходить тестирование на коронавирус, потому что такой отпуск стоит дорого и лыжники — люди с хорошим образованием. По его логике, туристы с университетским дипломом и средствами на отпуск в Италии, почувствовав симптомы, непременно сразу же обратятся за помощью. То есть, считайте, повезло, что необразованные шведы не могут себе позволить кататься на лыжах в Италии!

  4. 4) Многие опасаются, что карантинные меры могут нанести едва ли не больше вреда благополучию и здоровью людей, чем сам вирус. Какими могут быть негативные эффекты карантина и по кому они могут ударить?

    В первую очередь ухудшится ситуация с домашним насилием. Это настоящее бедствие. Сколько ни собирай видеоконференций, ни одна из них не смягчит удар кулаком, полученный в собственных четырех стенах. Здесь очень трудно придумать хоть какое-то противодействие, способ помочь. Так что, наверное, специалисты по демографии и статистике учитывают это, когда рассчитывают плюсы и минусы строгого карантина. Кроме того, изучение человеческого поведения подсказывает, что эффективность карантина довольно скоро начнет снижаться: готовность сидеть взаперти начинает сходить на нет после первых двух недель.

    Помимо этого, строгий карантин может повредить работе гражданского общества и низовым механизмам взаимопомощи. Во многих странах Европы и в Великобритании НКО, церковь и гражданские инициативы ведут большую работу. Многие будут вынуждены остановить свою деятельность, поскольку часто их активные члены — пожилые люди, не всегда готовые освоить работу онлайн. В скандинавских странах есть развитая система союзов и ассоциаций, существующих на субсидии из денег налогоплательщиков. Они появились в 1960—1970-е годы, и главный формат их работы — еженедельные собрания. Не знаю, как они переживут карантин; боюсь, будет настоящий мор среди тех, кто не сможет перейти на видеоконференции.

    Сейчас, вероятно, возникло много лакун. Но и новые, интересные практики возникают и развиваются у нас на глазах. Возьмите людей, которые раздают еду бездомным, спуская ее на веревках с балконов. Но скольких мы заметим? Сколько людей, нуждающихся в помощи, окажутся на виду? Думаю, многие незаметно погибнут. И мы даже в ретроспективе не сможем оценить, сколько погибнет непосредственно от болезни, а сколько — от того, что их бросили на произвол судьбы. Можно только догадываться о количестве одиноких стариков, которых, скорее, убьют одиночество, депрессия и голод.

  5. 5) На фоне пандемии появилось очень много людей, которые постоянно учат, как нужно защищать «группу риска» и как вести себя самим. Откуда это морализаторство?

    Опыт болезни всегда осмысляется в нарративе, и у этого нарратива обязательно есть моральная составляющая. В ситуации болезни есть поведение одобряемое и неодобряемое, есть те, кто «сами виноваты» в своих несчастьях, и невинные жертвы. В случае с коронавирусом основная группа риска — старики, которые точно ни в чем не виноваты, они просто прожили долгую жизнь. Именно поэтому соблюдение карантинных мер так часто становится неразрывно связано с морализаторством. Тот же, кто все-таки заболел — и тем самым подвергает опасности не только себя, но и других, — часто чувствует необходимость заявить о своей невиновности. Каждый заразившийся коронавирусом обязательно будет стараться показать, что он соблюдал все предосторожности и если и заразился, то не по своей вине. Мы все мыли руки, мы все перестали ходить на танцы, мы все бросили курить — и так далее, и тому подобное.


Текст: Ханна Брэдби
Перевод: Люба Гурова

06.04.2020

читайте также

Гнозы
en

Изображая жертву: о культуре виктимности

«Политическая корректность опасна тем, что она возрождает племенное мышление» – «То, что вы называете политической корректностью, я называю прогрессом». Этот обмен репликами — фрагмент из недавней дискуссии между Джорданом ПетерсономДжордан Петерсон (Jordan Peterson — род. 1962) — канадский психолог, общественный деятель и автор популярной книги «Двенадцать правил жизни. Противоядие от хаоса». Петерсон известен своими открытыми выступлениями против законодательного внедрения принципов политической корректности, в частности, внесения поправки о свободе выражения гендерной идентичности в Канадский Акт о Правах Человека. В серии видеороликов на YouTube, в своих публичных выступлениях и в публикациях, Петерсон критикует марксизм, гражданский активизм за права человека и, в целом, «подпольный аппарат радикальных левых» за навязывание языковых норм и ограничение свободы слова.  и канадской журналисткой Мишель Голдберг. Коротко и емко, он наилучшим образом отражает суть сегодняшних дебатов по поводу меньшинств и их права голоса в современном обществе. 

«Все чувствуют угрозу»

«Все чувствуют угрозу; одни — от большинства, другие — от меньшинства. Те и другие при очень разных шансах на самореализацию страдают от страха перед неполнотой своего коллективного бытия», пишет немецкий социолог Хайнц Буде1. Действительно, самореализация, а не успешное «встраивание» себя в заранее заданные рамки, стала главным императивом сегодняшнего западного общества — «общества сингулярностей», как назвал его другой немецкий социолог, Андреас Реквиц2. Сегодня не только каждый индивид, но и многие группы претендуют на статус «особенных», стремятся определить себя через ту или иную уникальную идентичность. При этом, пишет Реквиц, как для отдельных людей, так и для целых сообществ стремление к оригинальности и неповторимости является не просто субъективно желанным, но и социально ожидаемым3. Как это ни парадоксально, но быть «уникальным» — это и значит соответствовать требованиям сегодняшнего образованного городского среднего класса.

Уникальность, неповторимость, оригинальность существуют не сами по себе, но, напротив, социально производятся и воспроизводятся. Их создают и конструируют социальные агенты — отдельные индивиды, организации, институты. И именно в процессе этого конструирования нередко возникает конфликт между группами, претендующими на то, чтобы быть особенно особенными, и опасающимися, что их право на самоопределение будет ограничено извне. Точно так же, как в дебатах между Петерсоном и Голдберг: одни чувствуют, что не могут произносить те или иные вещи вслух, а другие — что их не слышат. И те, и другие ощущают себя жертвами.

Сегодня принято стремиться к тому, чтобы быть уникальным и особенным. Возможна ли в таком обществе солидарность?  © Chris Murphy/flickr, CC BY-NC-ND 2.0

Действительно, сингулярность — уникальность —  к которой сегодня принято стремиться, нередко понимается как сингулярность пережитой  в прошлом или переживаемой в данный момент дискриминации. Женщины, темнокожие, мигранты, мусульмане, люди с теми или иными недугами: все чаще в публичных дебатах (таких, например, как #metoo или #faceofdepression) «особенность» жизненного опыта отдельных социальных групп сводится к особенностям насилия, этот опыт сформировавшего. Дискуссия о правах угнетенных групп ведется, как минимум, с послевоенных попыток осмысления Холокоста и колониальной истории, и с середины 1960-х годов приобретает глобальное значение. Однако за последние несколько десятилетий фокус этой дискуссии сместился с борьбы за всеобщие права человека на борьбу за права отдельных сообществ4

«Взгляды автора не соответствуют сегодняшним представлениям о роли женщин»

Нет никакого сомнения в том, что насилие и дискриминация действительно существуют (с этим согласился бы даже Джордан Петерсон – по его мнению, в сегодняшнем обществе дискриминируют белых мужчин среднего класса). Более того, насилие и дискриминация, действительно, могут в большой степени определять ход жизни многих людей. Вопрос, который волнует сегодня многих исследователей заключается не в том, насколько обоснованны притязания тех или иных людей, групп, сообществ на статус жертв. Нет, вопрос в другом: какого рода социальные отношения возникают вокруг статуса жертвы?

Отвечая на этот вопрос, социологи Брэдли Мэннинг и Джейсон Кэмпбелл говорят о формировании в западном обществе – в особенности, в США – так называемой «культуры виктимности». Эта культура, пишут Мэннинг и Кэмпбелл, породила целый ряд новых понятий и практик, призванных защитить хрупкое — особенное, уникальное — «я» от насилия мнимого или настоящего. В американских кампусах борятся с «микроагрессиями»: непреднамеренными, но оскорбительными с точки зрения жертвы, высказываниями. Микроагрессией может стать, например, комплимент женщине по поводу ее обуви или прически; ей может стать рэп в исполнении белого музыканта или китайское блюдо в столовой американского университета. Точно так же рассуждения Иммануила Канта об устройстве общества могут расстроить современных студентов — уже в 2008 году одно из изданий «Критики чистого разума» вышло с примечанием от издательства: «Взгляды автора не соответствуют сегодняшним представлениям о роли женщин и этнических меньшинств». Наконец, целый ряд институций — администрации колледжей, дирекции музеев, продюсерские фирмы — изгоняют провинившихся или подозреваемых в насилии личностей из публичного пространства. 

Культура виктимности породила и новую форму моральной иерархии, где жертва имеет первостепенное право на высказывание. Если не в судебном, то, как минимум в репутационном смысле, осуществилась смена фундаментальных презумпций: презумпция невиновности сменилась на презумпцию виновности — виноват, пока не доказано обратное. При этом решение о степени вины нередко принимает сторона, считающая себя жертвой, — в единоличном порядке.

Солидарность для 99% 

Характерной чертой культуры виктимности становится, по мнению некоторых критиков, так называемый «карцерный активизм», когда одни группы используют инструменты государственной власти для подавления представителей других. Так, некоторые феминистки критикуют активисток движения #metoo именно за их готовность «спустить собак» и «запереть в тюрьмах» тех, кого проще всего категоризировать как насильников — мужчин из социально уязвимых групп.

Культуру виктимности и общество сингулярностей критикуют как справа, так и слева, причем критики с обеих сторон задаются одним и тем же вопросом: не грозит ли нам новая форма тоталитаризма? Отличие в ответах на этот вопрос. Если консервативные мыслители считают что выход — в большей индивидуализации, в императиве личных достижений над социальными структурами, то левые критики культуры виктимности настаивают на том, что борьба с насилием, неравенством и дискриминацией должна вестись не отдельными группами, а совместными усилиями. Поиск солидарности — а не сингулярности — является единственным выходом из тупика, в котором отдельные сообщества борются за перераспределение привилегий в свою пользу, а не за общее благо. Именно на этих позициях стоит как ряд активистских движений (например, UnteilbarUnteilbar («Неразделимое») – движение за солидарность, основанное в 2018 году. Главный принцип движения: социальное государство, миграция и помощь беженцам – это проблемы, которые касаются всех и которые должны решаться совместно. Первая демонстрация, собранная движением, прошла в Берлине 13 октября 2018 года и собрала, по разным оценкам, от 100 до 240 тысяч участников. Движение Unteilbar было поддержано рядом политических партий («Левые», «Зеленые», социал-демократической партией), тысячами гражданских организаций и рядом общественных деятелей. Повторная демонстрация прошла в Дрездене 24 августа 2019 года и собрала около 40 тысяч человек. Критики движения выступают против участия в демонстрации крайне-левых, анти-израильских организаций, а также против призыва Unteilbar открыть границы для всех желающих попасть в Германию беженцев. в Германии или феминистские забастовки Huelga feministaHuelga feminista (исп.) — феминистская забастовка. Первая феминистская забастовка впервые прошла Испании 8 марта 2014 года и с тех проходит в этот день ежегодно. Своей задачей организаторы забастовочного движения видят создание кросс-секторальной повестки. Выходя на забастовку, феминистки не только требуют равных трудовых прав для женщин во всем мире и во всех сферах занятости, но и выступают против ультраправых политических сил, ограничивающих права различных меньшинств. Важной частью движения huelga feminista является и экологический активизм. «Феминизм становится движущей силой социального протеста», считают забастовщицы, и именно он, по их мнению, должен стоять во главе акти-капиталистического авангарда.  в Испании), так и многие социологи, политологи, экологи, гендерные исследователи. 

«Феминисткам необходимо объединяться с другими анти-капиталистическими и анти-системными движениями, чтобы стать феминизмом для 99% человечества. Только объединившись с анти-расистами, экологами, защитниками трудовых прав и прав мигрантов, мы сможем победить неравенства и сделать нашу версию феминизма надеждой для всех остальных», — пишут в своем «Манифесте» социологи Чинция Арруцца, Тити Бхаттачарья и Нэнси Фрейзер5

«Белая привилегия — это марксистская ложь», а «исламофобия — миф, придуманный фашистами и используемый трусливыми политиками», настаивает Джордан Петерсон. Наоборот, девиз левых критиков идентитарной политики и культуры виктимности мог бы звучать так: «Сингулярности всех стран — объединяйтесь!». 


1.Bude, Heinz (2014) Gesellschaft der Angst. Hamburger Editionen. S. 142-143. 
2.Reckwitz, Andreas (2018) Gesellschaft der Singularitäten. Suhrkamp. 
3.Reckwitz, Andreas (2018) Gesellschaft der Singularitäten. Suhrkamp. S. 9. 
4.Ignatieff, Michael (2001) Human Rights as Politics and Idolatry. Princeton University Press. 
5.Arruzza, Cinzia; Bhatttacharaya Tithi; Fraser, Nancy (2019) Feminism for the 99%: Manifesto. Verso. NY. 
читайте также

Иван Тургенев

«С высоты европейской цивилизации можно еще обозревать всю Россию». Кирилл Зубков к двухсотлетию Ивана Тургенева, одного из крупнейших писателей середины XIX века, ставшего посредником между русской и европейской литературой.

Советский Союз и падение Берлинской стены

«Насколько мне известно, это вступает в силу немедленно... сейчас». Эти слова привели к штурму Берлинской стены. Ни Кремль, ни советское посольство в Восточном Берлине не были в курсе. Историческое решение об открытии стены поздним вечером 9 ноября было принято без согласования с советскими «друзьями». Ян Клаас Берендс о реакции Москвы на драматические перипетии 1989 года.

показать еще
© Heinrich Holtgreve/Ostkreuz, Heinrich Holtgreve (All rights reserved)