Медиа

Год исторической памяти

Юля Артемова – писательница, родилась (1985) и выросла в Беларуси. В своем романе «Я и есть революция» (2021) она рассказывает «очень искреннюю, очень женственную и очень злую историю: о революции и любви, о братстве и сестринстве, о крушении иллюзий и взрослении как выборе». 
Название эссе, которое она написала специально для проекта декодера «Беларусь: заглянуть в будущее», иронично отсылает к Году исторической памяти, объявленному Александром Лукашенко. Юлия Артемова, живущая сейчас в Украине, размышляет в нем об эскалации насилия, произошедшей в регионе после исторических протестов 2020 года в Беларуси и после начала захватнической войны России против Украины. И задается вопросом, могут ли люди возвращаться в те места, где столкнулись с жестокостью и насилием, и как им жить дальше с памятью об этом.

Deutsche Version

Источник dekoder

«Узел надежды» / Иллюстрация © ТослаЭтот текст я могу написать только от первого лица. По-хорошему, я бы не стала его никому показывать – дневниковые тексты не предназначены для чужих глаз, а этот текст больше всего похож на дневник. Но нам (не)повезло - мы живем в такое время и в таком месте, когда наши воспоминания становятся дневниками, а дневники - документами. Наши балконы и окна превращаются в трибуны, наши тела становятся свидетельствами и доказательствами преступлений. Буквы, которые ты давишь из себя через силу, потому что у тебя, как и у многих, адняло мову, твой голос охрип, но он все еще есть и поэтому он должен, обязан звучать. А значит, я не могу не опубликовать этот текст.

Кажется, это был февраль двадцать первого. Февраль, точно февраль? Январь? А может март? Или это было в декабре? Я точно помню, что шел снег - но и это сомнительный ориентир. Мало ли в Беларуси невыносимых серых слякотных снежных месяцев? Или просто всё в те дни сплелось, слилось, слепилось, как снежный ком, в один долгий месяц-ожидание? Но это тот самый случай, когда хронология и документальная точность совершенно не важны. Ну, пусть будет февраль. Так вот, в феврале двадцать первого, я слонялась вечером по городу, попутно решая бытовые будничные дела. На обратной дороге мне нужно было зайти в банкомат. Я посмотрела в приложении адрес ближайшего и пошла туда. 
На полпути меня накрыло. Отбросило взрывной волной в недавнее прошлое. Полгода назад мы встречались у этого самого банкомата с моим другом Колей. Банкомат оказался просто удобным и понятным ориентиром. Суббота, 15 августа, в 12:00 – мы собирались вместе пойти на прощание с Александром Тарайковским. 

Именно тогда, вечером, стоя под февральской метелью я поняла - моего города детства, города, где я прожила большую часть жизни, больше нет. В Минске не осталось магазинов, лавочек, дворов, заборов, кафе. Он весь покрылся сеткой шрамов - вот тут убегали - и убежали; тут прятались в подъезде; тут стояли и смотрели, как бьют и разгоняют людей и сами не могли даже пошевелиться; тут след от светошумовой; тут ходили женским маршем; тут взяли моего мужа Женю, и каждый раз - правда, каждый - проезжая мимо этого места, он повторял «вот тут меня задержали»; тут был зимний дворовый марш с соседним районом; тут стояли в цепи солидарности вместе с Ромой и другими ребятами с нашего двора. А вот тут убили Рому.
Я закрываю глаза - на карте города не осталось слепых пятен, не осталось чистых мест, не осталось воспоминаний из дореволюционной жизни. Удивительно работает память - она ложится слоями, как штукатурка. И каждый новый слой будто размывает, перекрывает, отменяет предыдущий.
А что там на предыдущем слое? Улицы, по которым гуляла я, шестнадцатилетняя и влюбленная, с одной и той же кассетой в плейере. Парк в десяти минутах от дома, куда в детстве меня водила мама. Двор, где мы любили сидеть с моей лучшей подругой, катаясь на каруселях и попивая дешевое красное вино прямо из горлышка одной на двоих бутылки. Даже школа, в которую я ходила девять лет - превратилась в соседний с моим избирательный участок, а мои учителя - в членов избирательной комиссии, которые подписали сфальсифицированный протокол. Будто и не было больше меня шестнадцатилетней. Личное это политическое. Мое личное было стерто грубым ластиком с карты города за три дня с 9 по 11 августа. Дни пыток. Наше 9/11.

И если бы только город. Даже самые обычные вещи внезапно поменяли свое значение, им переприсвоился новый смысл. Мы были огромной людской рекой в августе-сентябре-октябре двадцатого. Как речка Немига, которую загнали когда-то в бетонную клетку. Когда наши марши окончательно вытеснили с улиц - обычные лавки, заборы, деревья, лифты, остановки стали превращаться в плакаты, в холсты для политических высказываний. Стены заброшек и обычных панелек замироточили - не забудем, не простим. Эти слова, написанные красным, проступали вновь и вновь через несколько слоев белой краски. К тому времени, когда слоев становилось слишком много и буквы уже не проглядывали сквозь краску - все вокруг знали, что скрывается за белыми прямоугольниками. 

***

Июньское утро субботы, центр Варшавы. Мы сидим на летней веранде кафе с моей школьной подругой (она всегда была просто школьной подругой, а потом стала той самой подругой из Ирпеня, которая десять дней с мамой и котом выживала в обстреливаемом городе). Здесь, в Варшаве, совершенно не чувствуется война, пусть и украинских флагов много, очень много. Я задаю подруге вопрос, который давно крутится в моей голове: «Ты хочешь вернуться в Украину?». И она говорит: «Я, знаешь, хотела бы приезжать туда иногда, скажем, махнуть на неделю-другую во Львов или Киев, съездить в Одессу или Карпаты. Но возвращаться… Я не знаю. Я не знаю, как  мне теперь жить в Ирпене, если в нашем парке с дизайнерскими лавочками хоронили людей».

Она говорит, говорит, а я слушаю ее внимательно, не перебивая, она говорит, а я запоминаю, она говорит и я понимаю - она отвечает за нас обеих, она отвечает на мой собственный вопрос, который я каждый раз боюсь задавать, потому что тогда придётся быть честной с самой собой. Хочу ли я вернуться в Минск? Хочу ли я каждый день видеть из своего окна двор, где убили моего соседа Рому? Хочу ли я пить кофе на детской площадке, которая превратилась в мемориал? Хочу ли я ходить по улицам, где били людей, где стреляли в людей, где кидали гранаты в людей?

Невозможно хотеть жить в городе, где парки превращаются в братские могилы, а детские площадки - в мемориалы.

Так, спустя год после отъезда, сидя в солнечной утренней Варшаве я окончательно понимаю - ты не можешь вернуться в Минск, того города просто не существует, он есть лишь в памяти, он сшит из образов-воспоминаний, как чудовище Франкенштейна. Мы хотели переписать его, но у нас не получилось. Теперь это город-черновик, брошенный неумелым писателем на середине. 
И все же, и всё же это город, в жилах которого течёт Немига нашего протеста. Я снова открываю дневник и зачитываю запись оттуда:

Прошлым летом мы с мужем поехали кататься на велосипедах. Мы выехали через стелу на проспект Победителей. Год назад по воскресеньям эти места выглядели совсем иначе и мы так надеялись, что победители это мы. Повсюду красно-зелёные флаги, их так нарочито много, больше, чем людей. И люди. Люди, равнодушные, гуляющие как ни в чем ни бывало. Словно и правда перевернули страницу. Мне было горько - год назад здесь текла бело-красно-белая река. Мы сели на лавочку рядом со зданием, на котором было написано «Минск - город-герой». Я уткнулась носом в телефон, чтобы отвлечься. На соседнюю лавочку присели молодой отец с маленьким сыном. И я случайно услышала их разговор, я не могла его не услышать - они говорили на беларускай мове. Это было как маленькое чудо. Будто в минуты, когда ты теряешь надежду, твой город подмигивает тебе. 

Минска нет – он существует лишь в нашей коллективной памяти. 
Минск есть – он существует в нашей коллективной памяти.
И пока мы все помним, есть шанс. Есть шанс пересобрать город заново, перекрыть шрамы татуировками, предать местам новые смыслы. Выйти на улицу, вернуть себе город. Не перевернуть страницу, а переписать ее набело, начисто. Сделать мемориалы там, где было по-настоящему больно. Не забыть и не простить. Дать улицам правильные имена. Выпустить Немигу из трубы.

***

Есть еще одна вещь, которая надолго поселилась в нашей коллективной памяти. В 2020 году беларусы обнаружили в себе удивительную силу, которая стала нашей национальной идеей. Тогда никто не мог дать этой силе правильного названия, никто не мог эту идею сформулировать. Беларусы – невероятные? Это звучало слишком восторженно и наивно. 
И вот сейчас, когда наши соседи украинцы так самоотверженно сражаются за свою свободу, иногда упрекая нас в слабости и трусости, нам особенно тяжело не принимать это близко к сердцу, не обвинять и не стыдить самих себя. Мы бесконечно сравниваем. И сравнение каждый раз выходит не в нашу пользу.
Но мы хоть и близкие, но совсем другие. Пока украинцы говорят «Борiтеся - поборете!», мы говорим «Не забудем, не простим». Эти слова мне кажутся самыми честными и острыми из всех лозунгов и слоганов, рожденных нашей несостоявшейся революцией-2020. Эти слова идут из каждого израненного сердца. Эти слова и про 9-11, и про Тарайковского, Бондаренко, Шутова, Ашурка. Эти слова про Завадского, Гончара и Захаренко. Эти слова про 1309 политических заключенных. Эти слова про 30 репрессированных журналистов. Эти слова про 28 лет без выбора. Эти слова про Диму Стаховского, 17-летнего парня, который покончил с собой из-за уголовного преследования за участие в протестах. Эти слова про Андрея Зельцера. Эти слова про сотни ракет, летящих с февраля на Украину с территории моей страны. Эти слова про Куропаты. Эти слова про Быкова, про Короткевича, про Купалу и Коласа. Эти слова про ночь расстрелянных поэтов. 

Сегодня, находясь в Украине, я каждый день вижу, как жизнь прорастает даже на самой неплодородной почве. Прорастает несмотря ни на что, среди боли, войны и ужаса. Я знаю – это то, что лучше всего умеет мой народ, в этом и есть национальная идея беларусов – не биться, а прорастать травой сквозь асфальт, несмотря на суровую холодную зиму, прорастать там, где больше ничего другого не растет. Выжить, жить и помнить, помнить, помнить. Не забыть, не простить.
… не разбiць, не спынiць, не стрымаць.

читайте также

Гнозы
en

Виктор Шейман

Виктор Шейман — одна из наиболее влиятельных и зловещих фигур белорусской политики. Его считают одним из основных организаторов политических репрессий последних 25 лет. Верный соратник Александра Лукашенко и серый кардинал его режима, Шейман сопровождал президента с его первых дней у власти. Однако 15 июня 2021 года Шейман был внезапно освобожден от должности управляющего делами президента Республики Беларусь.

DEUTSCHE VERSION

Виктор Владимирович Шейман — кадровый военный, участник боевых действий Советской армии в Афганистане, в 1990 году был в звании майора. Тогда же, в разгар перестройки, его избрали народным депутатом Верховного совета БССР, где он познакомился с Александром Лукашенко, тоже депутатом. В первые пять лет политической деятельности Шейман держался в тени, редко выступал, избегал участия в каких-либо фракциях и политических группах. Уже тогда он как политик не стремился к известности.

Доверенное лицо Лукашенко

Широкой общественности Шейман стал известен лишь в 1994 году, когда он, будучи членом предвыборного штаба Лукашенко, стал непосредственным свидетелем события, вошедшего в историю президентских кампаний в Беларуси как «покушение под Лиозно». Сообщалось, что автомобиль, в котором находились кандидат в президенты Лукашенко, Иван Титенков и Виктор Шейман, был обстрелян неизвестными. Следователи и большая часть СМИ пришли к выводу, что покушение было инсценировано, причем довольно неумело и, возможно, при участии самого Шеймана. Тем не менее эта история, скорее всего, принесла Лукашенко дополнительные голоса.

Став президентом, Лукашенко назначил Шеймана государственным секретарем Совета безопасности — органа, координировавшего деятельность всех силовых ведомств.

В 1995 году Лукашенко отправил в отставку популярного министра внутренних дел Юрия Захаренко. Президент опасался, что из солидарности с бывшим министром милиция могла взбунтоваться, поэтому немедленно назначил на эту должность Шеймана, пробывшего на посту два месяца, пока не был найден новый министр. Так Лукашенко впервые продемонстрировал, кто из правительственных функционеров стоял к нему ближе всего. 

Эскадрон смерти

С именем Шеймана связывают так называемый «эскадрон смерти» — специальное подразделение киллеров, созданное в середине 90-х годов. Изначально оно занималось борьбой с организованной преступностью: криминальные авторитеты, которые уже успели добиться серьезного влияния, в те годы начали бесследно пропадать. 4 августа 2020 года, выступая в парламенте, Лукашенко решил предаться воспоминаниям и рассказал о первых годах своего президентства: «Я потребовал положить мне список бандитов на стол и зачистить их [...] И мы за полгода очистили Минск от банд [...] Один Шейман и еще несколько человек, которые с пистолетами ходили, уничтожая подонков»1.

Потом настала очередь оппозиционных политиков. 7 мая 1999 года бесследно исчез бывший министр внутренних дел Юрий Захаренко, а 16 сентября того же года — бывший вице-премьер Виктор Гончар и его друг Анатолий Красовский.

Следователи вышли на след предполагаемых похитителей, и 21 ноября 2000 года министру внутренних дел Наумову был представлен доклад его заместителя Николая Лопаткина, в котором говорилось: «Шейман В.В. дал указание Павличенко физически уничтожить бывшего министра внутренних дел Захаренко Ю.Н. ... Акция захвата и последующего уничтожения Захаренко была произведена Павличенко, командиром роты СОБР, командиром первой роты спецназа в/ч и четырьмя его бойцами. 16 сентября 1999 г. Павличенко провел акцию захвата Гончара В.И. и Красовского А.С.»2.

Из подозреваемых — в генеральные прокуроры

Дальше развернулся настоящий триллер: подозреваемого в убийстве Дмитрия Павличенко задерживают и допрашивают, после чего генеральный прокурор Олег Божелко и председатель КГБ Владимир Мацкевич идут на прием к Лукашенко и просят разрешения арестовать Шеймана. Когда Шейман узнает, что командир СОБРа арестован, он понимает, что ему грозит та же судьба, поэтому отправляет в СИЗО КГБ бойцов своего спецподразделения, чтобы вытащить Павличенко. Мацкевич выставляет собственный спецназ, и в самом центре столицы дело чуть не доходит до вооруженного столкновения.

Следователь Иван Бранчель, входивший в ту же оперативную следственную группу, рассказывает: «Мы четыре раза ходили к президенту, стараясь убедить его, что Павличенко и Шейман совершили преступление. Безрезультатно»3. Лукашенко приказывает доставить к себе Павличенко и после короткой беседы с ним издает приказ о его освобождении.
Разрешение на арест Шеймана президент не дает. Наоборот: 27 ноября 2000 года генерального прокурора Божелко и председателя КГБ Мацкевича отправляют в отставку, а на следующий день Виктор Шейман, главный подозреваемый, становится генеральным прокурором. Одновременно вся инфраструктура политического следствия передается из Совета безопасности в Генеральную прокуратуру. Таким образом генеральный прокурор сам отвечает за проверку обвинений в собственный адрес. Назначение Шеймана свидетельствует о том, что Лукашенко хотел как можно скорее закрыть дело, вывести всех подозреваемых из-под удара и замести следы. С этого момента Лукашенко и Шейман повязаны совместными правонарушениями.

Временные затруднения в карьере

В 2004 году Шейман получает должность руководителя администрации президента и фактически становится вторым человеком в стране. В 2006 году он возвращается на пост государственного секретаря Совета безопасности, но в 2008 году попадает в опалу, и президент своим указом отправляет ближайшего соратника в отставку. Официальной причиной увольнения становится взрыв бомбы 4 июля, Шеймана обвиняют в халатности, но очевидно, что взрыв стал лишь поводом. Реальная причина лежит в другой плоскости: когда глава авторитарного режима чересчур многим обязан своему подчиненному, жизнь последнего неминуемо усложняется. Единовластный правитель не любит быть в долгу ни перед кем. В идеале все чиновники должны быть обязаны своим успехом ему одному. Только тогда можно рассчитывать на их надежность и преданность.

Одновременно у Шеймана появился сильный конкурент — Виктор Лукашенко, родной сын президента и его помощник по вопросам национальной безопасности. В руки Виктора Лукашенко постепенно начал переходить контроль над силовыми ведомствами: глава государства, естественно, больше доверял новому протеже.

Кроме того, за долгие годы работы на высоких должностях Шейман оброс влиятельными связями, слишком много людей были ему обязаны, его аппаратный вес все время рос. Все это не нравилось Лукашенко.

Вдобавок к этому в 2008 году Беларусь начала первые попытки по улучшению отношений с Западом. В апреле 2004 года Парламентская ассамблея Совета Европы приняла резолюцию с требованием вывести Шеймана из состава правительства и открыть уголовное дело в связи с его участием в убийстве оппозиционеров, и ЕС ввел против него визовые и финансовые санкции. Увольнение Шеймана могло быть попыткой Лукашенко начать отношения с Западом с чистого листа.

Управляющий делами президента

Однако опала продлилась недолго: уже в 2009 году Шеймана назначили помощником президента по особым поручениям. Как наиболее доверенное лицо, он занимался секретными и деликатными делами — по предположениям независимых СМИ, сделками по продаже оружия и прочими задачами, которые должны были быть скрыты от глаз общественности: в частности, белорусскими проектами в Венесуэле, а затем и в Африке4.

Наконец, в январе 2013 года Лукашенко назначил Виктора Шеймана руководителем Управления делами президента. Поясним, что представляет собой эта должность: имущество президента, контролируемое Управлением делами, образует особую, неизвестную в современном мире форму собственности, которая, судя по всему, существует только в белорусской модели. Эта форма собственности ближе всего к системе апанажа (земельный надел и финансовое довольствие для членов королевской семьи) средневековых монархий.

В отличие от других стран, где управление делами президента занимается техническим обеспечением повседневной деятельности президента и его администрации, белорусское Управление делами занимается коммерцией. Все началось с того, что в его владение перешли наиболее доходные объекты недвижимости в столице, которые были сданы под офисы. Постепенно Управлению делами были подчинены другие прибыльные предприятия, а также экспорт и импорт определенных товаров (например, экспорт древесины из заповедника «Беловежская пуща»). Управделами также контролирует производство зерновых, угля, дерева, рыбы, сахара, тракторов, табака и алкоголя, а также гостиничный бизнес и часть нефтегазового сектора. Кроме того, ведомство торгует конфискатом, то есть иностранными товарами, изъятыми белорусской таможней на границе.

Все это сопровождается налоговыми и таможенными льготами, предоставленными по указу президента. По оценкам Михаила Чигиря, бывшего премьер-министра страны, Управление делами президента является крупнейшей коммерческой организацией Беларуси5. Предположения о том, что часть доходов от его весьма интенсивной деятельности идет не в государственный бюджет, а в особый фонд президента, высказываются очень давно. Но проверить это не представляется возможным6.

Понятно, что такое ведомство можно было доверить только очень надежному человеку. Таким человеком как раз и был Шейман. Должность управляющего делами он занимал целых восемь лет. Карьера некоторых его предшественников закончилась увольнением, а для некоторых, например для Галины Журавковой, даже тюрьмой, ведь такой способ ведения бизнеса, свободного от любого контроля, — это благодатная почва для коррупции. Однако Шейман, похоже, сумел устоять перед искушением.

Уход «последнего из могикан»

Почему же отставка теперь? О причинах мы можем только догадываться, так как Шейман — полностью закрытый от внешнего мира человек, не ищет публичности и почти не давал интервью, несмотря на высокие должности.

Существует несколько версий. Очень часто ближе всего к истине оказывается наиболее простое объяснение: независимые СМИ сообщают, что у Шеймана проблемы со здоровьем, и опровержений не поступало. Говорят, что он болеет раком и проходит курс химиотерапии. Лукашенко заявил, что Шейман несколько раз просил разрешения уйти в отставку, но президенту удалось убедить его перед уходом довести до конца некоторые начатые ранее проекты, в том числе на Кубе, где он и находится с начала июля.

Что бы ни было причиной отставки Шеймана, понятно, что его уход не останется без последствий. Ведь он не просто высокопоставленный чиновник, а своего рода символ устойчивости режима. В этой связи политолог Юрий Дракохруст высказывает следующую мысль: «Многие считали Шеймана "символом стабильности". Если символ уходит, то по аппарату, конечно, ходят всякие слухи, страхи, предостережения: "Ну уж если Шейман ушел, то значит не все так просто"»7.

Как известно, эпоха заканчивается с уходом знаковых фигур. Отставка Шеймана, которого Лукашенко в прощальной речи назвал «последним из могикан», наводит на мысль о том, что к закату может клониться и эпоха самого Лукашенко.


1.reform.by: Лукашенко: Шейман ездил с пистолетом и уничтожал подонков 
2.novayagazeta.ru: Лукашенко, пистолет и лопата. Политические убийства в Беларуси: как это устроено. К 20-летию со дня похищения Дмитрия Завадского 
3.Шеремет Павел, Калинкина Светлана (2003): Случайный президент, С. 210 
4.delfi.ru: Оружейный бизнес Беларуси — легальный и «теневой» 
5.Газета «Народная Воля», 14 февраля 2004 
6.belsat.eu: Business and wealth of Viktar Sheiman. How Belarusian smuggling schemes work 
7.dw.de: Ушел в отставку «второй человек в Беларуси». Что означает уход Виктора Шеймана 
читайте также
показать еще
RUSSLANDS KRIEG GEGEN DIE UKRAINE – FRAGEN UND ANTWORTEN, © AI (All rights reserved)