Последние несколько лет во время публичных дискуссий на фестивалях, конференциях и других мероприятиях, призванных способствовать обмену опытом и мнениями, модераторы часто задают вопрос о надежде. Выслушав неутешительную статистику арестов, узнав об очередном пополнении списка «экстремистских» книг или вежливо удивившись ничтожно малому числу беларускоязычных школ, ведущие тем не менее, словно следуя негласному правилу «Не огорчи», пытаются закончить встречу на мажорной ноте. Словно сам факт светской беседы нескольких людей на сцене автоматически способен на что-то повлиять: вернуть паспорта выдворенным из страны политзаключенным, увеличить тиражи книг на «мове», остановить покупку беларуской недвижимости россиянами. «Но надежда ведь есть, правда?» — спрашивают на разных языках профессора, писатели, философы и другие специалисты по Восточной Европе. Заплатив 10 евро за билет, интеллектуальная аудитория мультикультурных мегаполисов задумчиво качает головой, ожидая волшебную формулу и возвращения к семье и ужину с чувством облегчения. Некоторые мои коллеги по эмиграции принимают правила игры и делают обобщения, демонстрируя разную степень сдержанного оптимизма. В их ответах звучат слова «солидарность», «демократия», «поддержка». Кто-то упоминает «уникальный опыт» и «уроки истории». У меня так не получается.

Беларуское «надзея», украинское «надія», польское «nadzieja» и русское «надежда» восходят к праславянскому корню, который этимологически связан с глаголом «naděti/nadějati» (буквально: «положить, поставить»). Любопытной кажется языковая общность «надежды» и «одежды»: обе подразумевают нечто приходящее извне и как бы помещаемое на человека — так «надеющийся» пребывает в состоянии ожидания желаемого, «надев» на себя, словно пальто или шляпу, эмоциональное состояние веры в возможность осуществления чего-то благоприятного. От этого же корня происходит и слово «надежный» — тот, на кого можно положиться («переодеть» вместо себя). Как видим, субъектности в этих лексических единицах не так уж и много. Бездействие надеющегося можно проследить и в древнеримской культуре: братьями богини надежды Спес (лат. Spes) были боги Сна и Смерти, а сама надежда мыслилась как сила, ниспосылаемая «свыше», в отличие от присущих человеку врожденных даров Менса, Виртуса и Фидеса, чьи зоны влияния лежали в области интеллекта, добродетели и ответственности.

Человек, слепо уповающий на лучший исход, может веками терпеть несправедливость, жить иллюзиями и отказываться видеть реальное положение вещей, чтобы попытаться нечто изменить

История надежды в Древней Греции еще более интригующая. Дело в том, что означающее ее слово ἐλπίς (elpís) фиксировало не ожидание благоприятного расклада, как в языках знакомых нам широт, а ожидание как таковое (близкое к английскому anticipation). Согласно одному из объяснений, отрицательное отношение к такого рода надежде демонстрирует и миф о ящике (сосуде) Пандоры: открыв его, она выпустила в мир все запертые там бедствия, последним из которых на самом дне оказалась… надежда. Вопрос: что она вообще там делала? Значит ли это, что надеяться в понимании греков — зло, сопоставимое с нищетой, насилием, жадностью и прочими пороками? По некоторым версиям, да. Потому что человек, слепо уповающий на лучший исход, может веками терпеть несправедливость, жить иллюзиями и обещаниями и отказываться видеть реальное положение вещей, чтобы попытаться нечто изменить. В одном из философских трудов на такую опасную грань надежды указывал и Ницше.

Имея в профессиональной истории более десяти лет преподавательского стажа и заочную аспирантуру по педагогике, построенную вокруг личностно-ориентированного подхода, я всегда, на глубинном уровне, ощущала подобную отстраненную пассивность как чуждую. Ведь ни учеба, ни какой-либо другой ценностный опыт не будут возможными без осознания собственной субъектности, действия, выхода за рамки привычного «себя». После встреч с Другим иметь вопросы, задумываться о значении вроде бы хорошо знакомых понятий и подвергать ревизии то, что принималось как данность, — абсолютно нормально. К тому же положение дел в мире сейчас таково, что любое бездействие может повлечь за собой печальные последствия.

Поэтому на «обнадеживающие» просьбы о заключительном слове со светом в конце тоннеля хотелось возразить как минимум в стиле Эммелин Панкхёрст: «Дела, а не слова!» Собственно, несколько раз я так и отвечала, обращаясь к аудитории с призывом более плотно освещать беларускую повестку и перестать разделять беларусов на тех, кто уехал, и тех, кто остался, или ставить знак равенства между российскими и беларускими активистами. Да и сами недавние события в Беларуси, как мне кажется, достаточно убедительно иллюстрировали приоритет в нашей риторике более действенного глагола «требовать», а не «надеяться». Ведь о каком будущем может идти речь, если беларусы будут «надеяться» на соблюдение правовых норм или прекращение репрессий, а европейцы — «надеяться», что у нас все получится?

В продолжение этих размышлений уместно вспомнить о вопросе, который мне нередко доводилось слышать во время или после подобных публичных обсуждений. Как получилось, что человек, последовательно разваливающий институт права, уничтожающий гражданское общество, реализующий политику этноцида беларуского языка и выстраивающий вокруг себя преданный силовой аппарат, десятилетиями сохраняет свой пост? Не говорит ли это, что терпение, «обнадеживающее» ожидание перемен и жизнь в режиме «хаты с краю» ­— некая особая беларуская черта?

В тех самых беларуских «хатах с краю» когда-то прятали от погромов евреев, создавали подпольные листовки, вручную переплетали запрещенные книги, в немыслимых условиях голода переживали оккупации

Мой ответ — нет. Поведенческие механизмы беларусов, которые можно условно описать в терминах «терпения», «нормализации» или «пассивности», во многом представляют собой адаптационные механизмы выживания. Однако в тех самых «хатах с краю», что хорошо нам знакомы из известных поговорок, когда-то прятали от погромов евреев, создавали подпольные листовки, вручную перепечатывали и переплетали запрещенные книги, в немыслимых условиях голода переживали оккупации. Говорить об этих и многих других примерах в терминах одной лишь «надежды» было бы неверно. Потеряв около ста тысяч человек во времена сталинского террора, несколько миллионов — во Второй мировой войне, и число людей, которое нам никогда не будет точно известно, — вследствие чернобыльской катастрофы, затронувшей четверть территории страны, мы все еще здесь, вне зависимости от географии или языка, которым наша геолокация сейчас отмечена на карте в телефоне. Возможно, больше даже вопреки надежде, чем не благодаря ей. 

Общественная деятельница Эммелин Панкхёрст умерла в июне 1928 года, всего за месяц до принятия в Британии закона о равном избирательном праве, который предоставил всем женщинам старше 21 года те же права, что и мужчинам. До этого ее арестовывали семь раз, помещая в жестокие условия содержания и подвергая пыткам принудительного кормления после голодовок, которые в знак протеста объявляла как сама Панкхёрст, так и ее коллеги-суфражистки. Если бы Эммелин жила столетие спустя в Беларуси, я точно знаю, чем бы она занималась.