Медиа
Zeit Online

Пандемия — не повод молчать

В последние пару недель некоторые европейские страны анонсировали постепенное ослабление карантинных мер. Так, в Германии с понедельника открылись некоторые магазины, а с 4 мая постепенно возобновятся занятия в школах. Тем не менее все массовые мероприятия отменены как минимум до конца лета, границы закрыты, и об их открытии речи пока даже не идет. В Италии, Франции и Испании, где число умерших особенно велико, по-прежнему действует комендантский час.

Можно сказать, что вместе с пандемией коронавируса в жизнь западных стран неожиданно вернулось государство — не как либеральный «ночной сторож», а как регулятор повседневной жизни. Одна из причин: помимо рекомендаций ученых, в борьбе с болезнью властям европейских стран приходилось частично ориентироваться, в том числе, на опыт Китая, который первым принял удар болезни, — а там мощь государства никогда особенно не ослаблялась. В СМИ это породило большую дискуссию: что страшнее — сам вирус или те меры, которые правительства разных стран вводят с целью остановить его распространение?

Итальянский философ Джорджо АгамбенДжорджо Агамбен (итал. Giorgio Agamben; род. в 1942) — итальянский философ, автор известной работы «Homo sacer». Агамбен критикует современные либеральные демократии, указывая на их склонность к авторитаризму, выражающуюся, в частности, в практике введения чрезвычайного положения в ответ на террористические акты или природные катаклизмы. По мнению Агамбена, защита суверенитета дает государствам карт-бланш на нарушение гражданских и политических свобод. — автор известной работы «Homo sacer» — одним из первых резко высказался против введения карантинных мер: пандемия, по его мнению, дала государству идеальный повод для установления неограниченной власти под предлогом защиты граждан. 

Но корректно ли называть коронавирус «предлогом» и, тем более, проводить такие параллели? Ведь болезнь представляет реальную угрозу для людей по всему миру. Этим вопросом задается немецкая писательница и журналистка Нора БоссонгНора Боссонг (род. 1982) — немецкая писательница. Дебютный роман Боссонг «Район» (Gegend) вышел в 2005 году, с тех пор она стала обладательницей нескольких литературных премий. Училась в Италии, ее роман «36,9°» посвящен итальянскому левому политику и философу Антонио Грамши (1891–1937).. Полемизируя с Агамбеном в колонке для Zeit-Online, она призывает не забывать о многочисленных конституционных ограничениях, которые наложены на сами власти в западных странах.

В России с ее историей эта дискуссия приобретает особое звучание — сработают ли здесь те конституционные ограничения, о которых пишет Боссонг?

Источник Zeit Online

«Суверен — это тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении». Вряд ли Карл ШмиттКарл Шмитт (нем. Carl Schmitt; 1888—1985) — немецкий юрист, философ, одно время близкий к нацистскому режиму. Автор известной работы «Политическая теология». Важнейшее положение политической теории Шмитта заключается в том, что для осуществления политики необходимо наличие суверена — субъекта, наделенного властью принимать решения о нарушении нормального правопорядка ради защиты интересов государства. По Шмитту, именно суверен, способный нарушать Конституцию или приостанавливать ее действие, и есть главный гарант власти. поможет в борьбе с коронавирусом, и все же пандемия дает нам повод не только послушать подкасты с симпатичным вирусологом Кристианом Дростеном, но и перечитать «Политическую теологию», которая как раз и начинается с этих знаменитых слов. Если вам не по душе Шмитт, то можно почитать Джорджо Агамбена, который в работе «Homo sacer» описал тоталитарные режимы XX века, опираясь на тезисы Шмитта, а теперь пытается предостеречь нас от наметившихся в наши дни проявлений тоталитаризма. Но порой он бьет мимо цели, и это не только создает серьезную проблему, но и требует обсуждения.

Когда в Италии только начиналась эпидемия коронавируса, Агамбен был еще уверен в том, что общество столкнулось с опасной разновидностью чрезвычайного положения, и видел угрозу не в самом вирусе, а в заразительности вводимых государством ограничений. Он обличал меры, стесняющие демократические ценности, права граждан и угрожающие установлением чрезвычайного положения на постоянной основе — и все из-за болезни, не более опасной, чем обычный грипп.

© Heike Huslage-Koch/Wikimedia CC BY-SA 4.0

Джорджо Агамбен вполне мог поменять мнение всего неделю спустя, однако перед этим в заочную полемику с ним вступил философ Славой Жижек, придерживающийся, подобно самому Агамбену, левых взглядов: «Реакция Агамбена — крайнее проявление широко распространенного среди левых убеждения, будто „гипертрофированная паника“, вызванная распространением вируса, с одной стороны, легитимирует усиление контроля государства над гражданами, а с другой — снова делает расизм приличным („во всем виноваты китайцы“). С этой точки зрения, вирус — это искусственный конструкт, а его реальная опасность в расчет не берется».

Не помогут ни саботаж, ни алармизм

Позицию Агамбена можно не разделять или даже отвергать полностью, однако такие высказывания необходимы нам, чтобы не терять бдительность и обсуждать происходящее. Речь, в общем, об очень простом вопросе: как позитивная свобода, то есть свобода действовать самому, соотносится с негативной, то есть со свободой от спасительного вмешательства других? Общепринятый ответ гласит: «Свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого». Похожим образом отвечает леволиберальный философ Джудит Шкляр:Джудит Шкляр (англ. Judith Nisse Shklar; 1928—1992) — философ и политический теоретик, профессор Гарвардского университета. Одна из главных концепций, разработанных Шкляр, — «либерализм страха». Либерализм, по мнению Шкляр, должен преследовать не идею общего блага, а идею общего страха перед жестокостью. Именно избегание любой формы насилия должно лежать в основе либеральной солидарности. «Любой взрослый человек должен быть в состоянии без страха и предубеждений принимать решения о тех или иных аспектах своей жизни в том количестве и объеме, в котором это не затрагивает такую же свободу любого другого взрослого человека». Однако ныне мы столкнулись с ситуацией, при которой будущее со всей его неопределенностью приобретает особое значение, и провести границу очень нелегко.

Сегодня нам не помогут ни саботаж, ни алармизм, а только критическое осмысление принятых ограничительных мер, ведь именно это и отличает свободное общество, даже во время чрезвычайного положения. Конспирологические теории и огульное, почти рефлекторное недоверие к любым действиям властей никогда не были особенно конструктивны. Тем же представителям крайне левого фланга, которые сейчас надеются на крах политической системы, не стоит забывать: кризисы действительно могут вести к дестабилизации, способствующей смене режима, однако до того же самого уже додумались и праворадикалы. В этом отношении предостережение Агамбена справедливо: привыкание общества к чрезвычайному положению и ограничению привычных прав и свобод готовит почву, скорее, для авторитарного режима, нежели для анархии.

Агамбен против Агамбена

Против Агамбена свидетельствует сам Агамбен, ведь чрезвычайное положение, о возвращении которого он предупреждает, подробно описано в его же программной работе «Homo sacer». В ней Агамбен рассматривает статью 48 Веймарской конституцииСтатья 48 Конституции Веймарской Республики (1919–1933) позволяла президенту республики в определенных обстоятельствах вводить режим чрезвычайного положения без согласия парламента — Рейхстага. Рейхстаг, в свою очередь, имел право отменить решение президента большинством голосов — но президент в ответ мог воспользоваться статьей 25 той же Конституции и распустить парламент, назначив новые выборы через 60 дней., которой государство злоупотребляло настолько часто, что чрезвычайное положение стало рутинным, а Конституцию в итоге подменили чрезвычайные декреты нацистского режима. Агамбен пишет, что в те времена чрезвычайное положение «перестало обуславливаться врéменными внешними обстоятельствами, представляющими реальную угрозу, и стало неотличимо от нормы».

Парадоксально, но именно это и успокаивает: сейчас все по-другому, хотя бы потому что угроза действительно существует. Кроме того, допустимость в случае эпидемии ограничений привычных прав и свобод — от свободы передвижения до тайны переписки — прописана в Конституциях. Таким образом, установлены четкие пределы: скажем, данные о перемещениях людей, собранные для противодействия эпидемии, нельзя использовать для других целей просто потому, что кому-то это покажется удобным. Агамбену удается привязать свои рассуждения [о тоталитарном характере чрезвычайного положения — прим.ред.] к текущей ситуации в Италии лишь благодаря тому, что он отрицает реальность угрозы, которую несет эпидемия вируса, и объявляет ее если не фейком, то раздутой паникой. Это досадно по двум причинам. Во-первых, потому что недооценка реальной, а не сфабрикованной пандемии разрушительна. Во-вторых, потому что помимо защиты собственно от вируса нам сегодня как никогда нужен трезвый взгляд на перемены в государственной политике, дабы не проспать момент, когда властью действительно начнут злоупотреблять. И взгляд этот должен быть предельно точным.

Другие отношения между гражданином и государством

От исторической эпохи, описанной в книге «Homo sacer», нынешнюю ситуацию отличает еще и то, как национал-социалисты обращались с «голой жизнью»Голая жизнь — одно из основных понятий философии биополитики Джорджо Агамбена. Под голой жизнью Агамбен понимает само биологическое существование человека, которое и является главным объектом политической власти. Управление голой жизнью служит главным проявлением властного суверенитета. Именно риторика защиты или производства голой жизни позволяет суверенной власти вводить чрезвычайное положение и нарушать гражданские права и свободы граждан, считает Агамбен.: тогдашняя власть по своему произволу могла уничтожать — и уничтожала ее — в концлагерях. Нынешние меры по спасению и защите каждой отдельной жизни основаны на совершенно противоположном характере отношений между государством и человеком. Чем тотально не доверять властям во время пандемии, лучше задаться вопросом: что может мешать спасению и защите жизней, какие ограничения могут стоять на этом пути? Не является ли анахронизмом национально-государственный принцип распределения жизненно важных медицинских ресурсов? Нельзя защищать только собственное население исходя из того, что жизнь всех остальных имеет меньшую ценность. Будет ли спасение жизней успешным, мы увидим на примере таких мест, как катастрофически переполненный лагерь для беженцев на острове ЛесбосСамый большой в Европе лагерь для беженцев и перемещенных лиц находится на греческом острове Лесбос под городом Мория. На территории, рассчитанной на 3 тысячи человек, проживают 20 тысяч, большая часть из них — семьи с детьми. Катастрофические санитарно-гигиенические условия в лагере и систематическое нарушение прав находящихся в нем беженцев уже давно являются серьезной проблемой. Пандемия COVID-19 может превратиться для жителей лагеря в гуманитарную катастрофу.. Если мы закроем глаза на происходящее там, наше общество потеряет право говорить о солидарности. 

Сейчас не время бойкотировать или дезавуировать принятые меры предосторожности, но следует помнить и о том, что в свободном демократическом обществе такие ограничения прав и свобод всегда экстраординарны. Именно поэтому нам необходимо постоянно следить за балансом между государственным вмешательством и гражданскими свободами. Мы не должны допустить того, о чем предупреждает Агамбен, — плавного превращения чрезвычайного положения с сопутствующими ему ограничениями в новую нормальность. Того, чтобы эта ситуация использовалась для насаждения антилиберального господства, угрожающего свободе как таковой, под лозунгом: «Люди уже привыкли, давайте так жить и дальше!» Над всем этим стоит задуматься — это поважнее, чем очередная закупка на черный день.

читайте также

Гнозы
en

Изображая жертву: о культуре виктимности

«Политическая корректность опасна тем, что она возрождает племенное мышление» – «То, что вы называете политической корректностью, я называю прогрессом». Этот обмен репликами — фрагмент из недавней дискуссии между Джорданом ПетерсономДжордан Петерсон (Jordan Peterson — род. 1962) — канадский психолог, общественный деятель и автор популярной книги «Двенадцать правил жизни. Противоядие от хаоса». Петерсон известен своими открытыми выступлениями против законодательного внедрения принципов политической корректности, в частности, внесения поправки о свободе выражения гендерной идентичности в Канадский Акт о Правах Человека. В серии видеороликов на YouTube, в своих публичных выступлениях и в публикациях, Петерсон критикует марксизм, гражданский активизм за права человека и, в целом, «подпольный аппарат радикальных левых» за навязывание языковых норм и ограничение свободы слова.  и канадской журналисткой Мишель Голдберг. Коротко и емко, он наилучшим образом отражает суть сегодняшних дебатов по поводу меньшинств и их права голоса в современном обществе. 

«Все чувствуют угрозу»

«Все чувствуют угрозу; одни — от большинства, другие — от меньшинства. Те и другие при очень разных шансах на самореализацию страдают от страха перед неполнотой своего коллективного бытия», пишет немецкий социолог Хайнц Буде1. Действительно, самореализация, а не успешное «встраивание» себя в заранее заданные рамки, стала главным императивом сегодняшнего западного общества — «общества сингулярностей», как назвал его другой немецкий социолог, Андреас Реквиц2. Сегодня не только каждый индивид, но и многие группы претендуют на статус «особенных», стремятся определить себя через ту или иную уникальную идентичность. При этом, пишет Реквиц, как для отдельных людей, так и для целых сообществ стремление к оригинальности и неповторимости является не просто субъективно желанным, но и социально ожидаемым3. Как это ни парадоксально, но быть «уникальным» — это и значит соответствовать требованиям сегодняшнего образованного городского среднего класса.

Уникальность, неповторимость, оригинальность существуют не сами по себе, но, напротив, социально производятся и воспроизводятся. Их создают и конструируют социальные агенты — отдельные индивиды, организации, институты. И именно в процессе этого конструирования нередко возникает конфликт между группами, претендующими на то, чтобы быть особенно особенными, и опасающимися, что их право на самоопределение будет ограничено извне. Точно так же, как в дебатах между Петерсоном и Голдберг: одни чувствуют, что не могут произносить те или иные вещи вслух, а другие — что их не слышат. И те, и другие ощущают себя жертвами.

Сегодня принято стремиться к тому, чтобы быть уникальным и особенным. Возможна ли в таком обществе солидарность?  © Chris Murphy/flickr, CC BY-NC-ND 2.0

Действительно, сингулярность — уникальность —  к которой сегодня принято стремиться, нередко понимается как сингулярность пережитой  в прошлом или переживаемой в данный момент дискриминации. Женщины, темнокожие, мигранты, мусульмане, люди с теми или иными недугами: все чаще в публичных дебатах (таких, например, как #metoo или #faceofdepression) «особенность» жизненного опыта отдельных социальных групп сводится к особенностям насилия, этот опыт сформировавшего. Дискуссия о правах угнетенных групп ведется, как минимум, с послевоенных попыток осмысления Холокоста и колониальной истории, и с середины 1960-х годов приобретает глобальное значение. Однако за последние несколько десятилетий фокус этой дискуссии сместился с борьбы за всеобщие права человека на борьбу за права отдельных сообществ4

«Взгляды автора не соответствуют сегодняшним представлениям о роли женщин»

Нет никакого сомнения в том, что насилие и дискриминация действительно существуют (с этим согласился бы даже Джордан Петерсон – по его мнению, в сегодняшнем обществе дискриминируют белых мужчин среднего класса). Более того, насилие и дискриминация, действительно, могут в большой степени определять ход жизни многих людей. Вопрос, который волнует сегодня многих исследователей заключается не в том, насколько обоснованны притязания тех или иных людей, групп, сообществ на статус жертв. Нет, вопрос в другом: какого рода социальные отношения возникают вокруг статуса жертвы?

Отвечая на этот вопрос, социологи Брэдли Мэннинг и Джейсон Кэмпбелл говорят о формировании в западном обществе – в особенности, в США – так называемой «культуры виктимности». Эта культура, пишут Мэннинг и Кэмпбелл, породила целый ряд новых понятий и практик, призванных защитить хрупкое — особенное, уникальное — «я» от насилия мнимого или настоящего. В американских кампусах борятся с «микроагрессиями»: непреднамеренными, но оскорбительными с точки зрения жертвы, высказываниями. Микроагрессией может стать, например, комплимент женщине по поводу ее обуви или прически; ей может стать рэп в исполнении белого музыканта или китайское блюдо в столовой американского университета. Точно так же рассуждения Иммануила Канта об устройстве общества могут расстроить современных студентов — уже в 2008 году одно из изданий «Критики чистого разума» вышло с примечанием от издательства: «Взгляды автора не соответствуют сегодняшним представлениям о роли женщин и этнических меньшинств». Наконец, целый ряд институций — администрации колледжей, дирекции музеев, продюсерские фирмы — изгоняют провинившихся или подозреваемых в насилии личностей из публичного пространства. 

Культура виктимности породила и новую форму моральной иерархии, где жертва имеет первостепенное право на высказывание. Если не в судебном, то, как минимум в репутационном смысле, осуществилась смена фундаментальных презумпций: презумпция невиновности сменилась на презумпцию виновности — виноват, пока не доказано обратное. При этом решение о степени вины нередко принимает сторона, считающая себя жертвой, — в единоличном порядке.

Солидарность для 99% 

Характерной чертой культуры виктимности становится, по мнению некоторых критиков, так называемый «карцерный активизм», когда одни группы используют инструменты государственной власти для подавления представителей других. Так, некоторые феминистки критикуют активисток движения #metoo именно за их готовность «спустить собак» и «запереть в тюрьмах» тех, кого проще всего категоризировать как насильников — мужчин из социально уязвимых групп.

Культуру виктимности и общество сингулярностей критикуют как справа, так и слева, причем критики с обеих сторон задаются одним и тем же вопросом: не грозит ли нам новая форма тоталитаризма? Отличие в ответах на этот вопрос. Если консервативные мыслители считают что выход — в большей индивидуализации, в императиве личных достижений над социальными структурами, то левые критики культуры виктимности настаивают на том, что борьба с насилием, неравенством и дискриминацией должна вестись не отдельными группами, а совместными усилиями. Поиск солидарности — а не сингулярности — является единственным выходом из тупика, в котором отдельные сообщества борются за перераспределение привилегий в свою пользу, а не за общее благо. Именно на этих позициях стоит как ряд активистских движений (например, UnteilbarUnteilbar («Неразделимое») – движение за солидарность, основанное в 2018 году. Главный принцип движения: социальное государство, миграция и помощь беженцам – это проблемы, которые касаются всех и которые должны решаться совместно. Первая демонстрация, собранная движением, прошла в Берлине 13 октября 2018 года и собрала, по разным оценкам, от 100 до 240 тысяч участников. Движение Unteilbar было поддержано рядом политических партий («Левые», «Зеленые», социал-демократической партией), тысячами гражданских организаций и рядом общественных деятелей. Повторная демонстрация прошла в Дрездене 24 августа 2019 года и собрала около 40 тысяч человек. Критики движения выступают против участия в демонстрации крайне-левых, анти-израильских организаций, а также против призыва Unteilbar открыть границы для всех желающих попасть в Германию беженцев. в Германии или феминистские забастовки Huelga feministaHuelga feminista (исп.) — феминистская забастовка. Первая феминистская забастовка впервые прошла Испании 8 марта 2014 года и с тех проходит в этот день ежегодно. Своей задачей организаторы забастовочного движения видят создание кросс-секторальной повестки. Выходя на забастовку, феминистки не только требуют равных трудовых прав для женщин во всем мире и во всех сферах занятости, но и выступают против ультраправых политических сил, ограничивающих права различных меньшинств. Важной частью движения huelga feminista является и экологический активизм. «Феминизм становится движущей силой социального протеста», считают забастовщицы, и именно он, по их мнению, должен стоять во главе акти-капиталистического авангарда.  в Испании), так и многие социологи, политологи, экологи, гендерные исследователи. 

«Феминисткам необходимо объединяться с другими анти-капиталистическими и анти-системными движениями, чтобы стать феминизмом для 99% человечества. Только объединившись с анти-расистами, экологами, защитниками трудовых прав и прав мигрантов, мы сможем победить неравенства и сделать нашу версию феминизма надеждой для всех остальных», — пишут в своем «Манифесте» социологи Чинция Арруцца, Тити Бхаттачарья и Нэнси Фрейзер5

«Белая привилегия — это марксистская ложь», а «исламофобия — миф, придуманный фашистами и используемый трусливыми политиками», настаивает Джордан Петерсон. Наоборот, девиз левых критиков идентитарной политики и культуры виктимности мог бы звучать так: «Сингулярности всех стран — объединяйтесь!». 


1.Bude, Heinz (2014) Gesellschaft der Angst. Hamburger Editionen. S. 142-143. 
2.Reckwitz, Andreas (2018) Gesellschaft der Singularitäten. Suhrkamp. 
3.Reckwitz, Andreas (2018) Gesellschaft der Singularitäten. Suhrkamp. S. 9. 
4.Ignatieff, Michael (2001) Human Rights as Politics and Idolatry. Princeton University Press. 
5.Arruzza, Cinzia; Bhatttacharaya Tithi; Fraser, Nancy (2019) Feminism for the 99%: Manifesto. Verso. NY. 
читайте также

Иван Тургенев

«С высоты европейской цивилизации можно еще обозревать всю Россию». Кирилл Зубков к двухсотлетию Ивана Тургенева, одного из крупнейших писателей середины XIX века, ставшего посредником между русской и европейской литературой.

Советский Союз и падение Берлинской стены

«Насколько мне известно, это вступает в силу немедленно... сейчас». Эти слова привели к штурму Берлинской стены. Ни Кремль, ни советское посольство в Восточном Берлине не были в курсе. Историческое решение об открытии стены поздним вечером 9 ноября было принято без согласования с советскими «друзьями». Ян Клаас Берендс о реакции Москвы на драматические перипетии 1989 года.

показать еще
© Heinrich Holtgreve/Ostkreuz, Heinrich Holtgreve (All rights reserved)