Алесь Беляцкий смеется много и весело, разговор то и дело озаряется его тонкой иронией. Если подумать о том, что придало беларускому правозащитнику сил пережить семь с половиной лет в тюрьме и не потерять надежду, то это его юмор.
Ему 64 года, свою жизнь он посвятил правам человека и борьбе за независимую и демократическую Беларусь. В 1996 году он основал центр «Вясна», который занимается тем, что документирует нарушения прав человека, анализирует репрессии и помогает жертвам политических преследований. За эту деятельность он заплатил высокую цену. В 2011–2014 годах режим Лукашенко отправил его в тюрьму и сделал это второй раз в 2021 году. Он вышел на свободу в конце 2025-го благодаря переговорам между минской властью и администрацией Трампа. С тех пор он продолжает свою работу из Норвегии. Во время второго пребывания в тюрьме Беляцкий был награжден Нобелевской премией мира.
Редактор беларуского декодер´а Инго Петц поговорил с Алесем Беляцким о времени, проведенном в тюрьме, о правилах взаимодействия с диктатурами и освобождении политзаключенных, а также о том, как изменились его представления о свободе и вызовах для демократии.
— Вы провели в белaруских тюрьмах больше семи лет, в декабре 2025 года были освобождены. Когда вы впервые почувствовали себя действительно свободным?
— Это простой и одновременно сложный вопрос. Я сразу возвращаюсь в тот день. Он начался очень рано, около четырех утра. Нас разбудили глубокой ночью. После обыска у меня забрали все бумаги. Я написал в тюрьме две книги — забрали и их. Забрали письма, все, что у меня было. Потом меня вывели за пределы колонии.
Я уже понимал, что это какое-то перемещение. Но куда? В другую колонию, в СИЗО, может быть, новое уголовное дело? Мы знали из официальной информации, что американский спецпредставитель Джон Коул собирается ехать в Беларусь, но не знали точно — когда. Поэтому я взял с собой все, что мог: еду, одежду. Думал, что, возможно, меня просто переводят в другое место.
Меня посадили в машину без номеров. В ней были три человека в гражданской одежде. Было непонятно, кто они — сотрудники спецслужб или кто-то еще. Мы поехали в сторону Минска. Когда объехали Минск и продолжили движение к границе, стало понятно, что происходит что-то необычное.
На границе мы ждали, пока подъедут другие машины. В каждой был один заключенный. Потом нас пересадили в микроавтобус и вместе с колонной дипломатов перевезли через белaруско-литовскую границу. В моей группе было десять человек, а всего освободили 123 человека. Других повезли через Украину.
И вот когда в автобус вошел Джон Коул и сказал: «Вы свободны», я еще не почувствовал себя свободным. Мы вышли, там стояли дипломаты, они нам аплодировали. Но внутреннего ощущения свободы не было.
На следующий день я проснулся в Вильнюсе. Ночью прилетела моя жена из Осло. Это была наша вторая встреча за четыре с половиной года. Утром я вышел на улицу, чтобы идти в офис «Вясны». Все было засыпано чистым снегом, вокруг была тишина. И вот тогда, когда я шел по Вильнюсу, я почувствовал: я свободен.
Тюрьма не отпускает человека в один момент. Остаются тюремные привычки, фобии, страхи. Мне до сих пор снятся сны о тюрьме — что я опять там, что решаю какие-то проблемы, пытаюсь от чего-то защититься. Тюрьма остается с человеком еще долго.
— За годы заключения ваше понимание свободы изменилось? Или, наоборот, стало более простым и конкретным?
— Когда-то, еще в школе, мы смотрели фильм, который назывался «Сладкое слово — свобода». Тогда это было просто красивое выражение. А потом я на себе прочувствовал, что значит выйти из тюрьмы и вдруг понять, что ты можешь сам решать, что делать, куда идти, с кем говорить.
Вообще, свободу, наверное, по-настоящему понимаешь только после того, как прошел через несвободу. Тюрьма — наиболее экстремальный пример. В беларуской тюрьме человека не просто лишают свободы. Там постоянно пытаются подавить тебя как личность.
Ты все время находишься под контролем, под моральным давлением, сталкиваешься с провокациями, с нечеловеческим обращением. Нужно постоянно реагировать на вызовы, сопротивляться, пытаться сохранить свое «я», свое достоинство. Эта борьба идет практически каждый день.
В моей колонии было до пятидесяти политзаключенных на тысячу человек. Нас специально рассыпали по разным отрядам. Но мы находили возможность тайно общаться — в столовой, на работе, в больнице, там, где не было видеокамер. Помогали один другому чем могли. За контакты с другими политзаключенными часто наказывали.
Это система, которая формировалась еще в сталинские времена. За сто лет она модернизировалась, но основные принципы подавления человека сохранились.
— Что определяло ваше понимание свободы до тюрьмы?
— В конце 1980-х — начале 1990-х годов мы по-настоящему почувствовали приход свободы. Беларусь стала независимой. Начали создаваться государственные демократические институты, бурно развивались неправительственные организации, независимая журналистика и свободные профсоюзы. Это было тяжелое время материально, мы жили бедно, но у нас было ощущение, что перед нами открывается хорошее будущее.
Нельзя забыть ту огромную помощь, которую беларусам оказывали различные немецкие неправительственные организации. Десятки тысяч детей из зараженных радиацией районов каждый год выезжали в Германию на оздоровление.
Мы тогда мало чем отличались от литовцев, поляков или украинцев. Все находились примерно на одном уровне экономического развития. А потом территория свободы в Беларуси начала постепенно сокращаться.
— Когда вы почувствовали, что это сокращение становится необратимым?
— После прихода Лукашенко к власти и изменения им конституции под себя. Его, кстати, избрали на относительно демократических выборах — он был первым президентом Беларуси. Но очень быстро он начал уничтожать демократические институты. Сначала сокращались возможности для работы политических партий, потом общественных организаций, профсоюзов, независимой прессы. Свободного пространства становилось все меньше, пока оно не уменьшилось до критического уровня.
Кризис 2020 года поставил вопрос предельно остро. На улицы вышла огромная часть общества — сотни тысяч, в общей сложности до миллиона людей единовременно участвовали в протестах. Они требовали прежде всего честных выборов и демократических изменений в стране. Самым популярным лозунгом был «Лукашенко, уходи!» Это была мирная революция. Люди хотели изменить власть демократическим путем. И одновременно они хотели возвращения к своим национальным истокам. Советская власть проводила русификацию, Лукашенко продолжил многие из этих процессов. Продолжалось уничтожение белaруской государственности, культуры и идентичности.
Лукашенко проиграл выборы, но он решил остаться у власти любой ценой. Он выбрал путь массовых репрессий, насилия и силового удержания власти.
— Вы впервые столкнулись с угрозой тюрьмы еще в советское время. В 1982 году, когда вам было двадцать лет, вы присоединились к подпольной антисоветской группе. Почему пошли на такой риск?
— Я понимал, что это очень серьезный шаг. В Советском Союзе был мощный КГБ, была Коммунистическая партия, государство полностью контролировало общество. Я прекрасно понимал, что борьба против авторитаризма пахнет тюрьмой. Слепой силе мы могли противопоставить только свои убеждения.
Но у меня уже тогда было твердое ощущение, что советская власть антигуманна. Она уничтожает историю и культуру разных народов, превращает всех в единую массу — советский народ. Я не хотел, чтобы исчезла Беларусь, чтобы исчезли белaрусы как народ. Это было главной причиной, которая мной двигала.
Когда мне предложили войти в подпольную группу, я понимал, что это — Рубикон. Если его перейти, назад вернуться будет тяжело. Но у меня было ощущение, что я присоединяюсь к чему-то большому и настоящему. После этого я не пожалел ни одной минуты о сделанном выборе.
Мы старались находить легальные формы работы. Создавали молодежные и культурные организации. В 1986 году создали объединение молодых литераторов при Союзе писателей Беларуси «Тутэйшыя». В 1987 году возникло объединение молодежных организаций уже с политическими пунктами в программе: независимость Беларуси, многопартийная система и политический плюрализм, независимые профсоюзы, возрождение белaруской культуры и языка, собственная армия, пограничная служба и почта.
Мы поддерживали связи с молодежными демократическими организациями в Украине, Литве и Латвии, которые думали и действовали так же, как и мы.
— После распада Советского Союза вы продолжили эту работу уже в независимой Беларуси. Но тюрьма тогда снова стала реальной перспективой.
— Да. Меня много раз задерживали, арестовывали. В 1990 году было уголовное дело после одной из антисоветских демонстраций. Потом, в 2003 году, лишили регистрации правозащитный центр «Вясна».
Мои более молодые коллеги тогда были растеряны: что нам делать без регистрации? Я сказал: ребята, мы работали в 1980-е годы подпольно, и нам регистрация не нужна была. Давайте делать так же. И мы продолжили работу.
Потом власти ввели уголовную ответственность за деятельность от имени незарегистрированной организации. Несколько молодых людей были осуждены. Власти тогда опасались нас трогать, так как «Вясна» уже приобрела известность и авторитет.
Но после выборов 2010 года меня арестовали. Я вышел в 2014 году. В 2015-м были освобождены другие политзаключенные. Тогда наступил период относительного потепления .
Сегодня, оглядываясь назад, мы понимаем, что это были лишь разные этапы одного процесса.
— То есть репрессии после 2020 года выросли не из ниоткуда?
— Конечно, нет. Репрессивный механизм существовал давно. Просто в разные периоды он использовался с разной интенсивностью.
Перед 2020 годом Лукашенко несколько лет создавал образ миролюбивого правителя, такого «отца народа». Но когда миллионы белaрусов потребовали перемен, маски были сброшены, и наступил период жестокости и насилия.
Он мог не идти на массовые репрессии, но он спалил за собой мосты. Как результат — убитые протестующие, десятки тысяч белaрусов прошли через пытки, задержания и тюрьму. Сотни тысяч были вынуждены уехать из Беларуси. Беларуское общество за четверть столетия сильно изменилось, а Лукашенко по своим взглядам остался таким, каким был.
— В 2020 году вы понимали, что сами можете оказаться в тюрьме. Почему все-таки не уехали?
— Мы прекрасно понимали, что находимся в группе риска. Мы собирали информацию о нарушениях прав человека, документировали пытки, опрашивали сотни людей. Все время после выборов шли массовые задержания, аресты.
Часть нашей организации переехала в Вильнюс. Но лично я считал, что должен оставаться в Беларуси. Люди сопротивлялись диктатуре и нуждались в нашей помощи. Я понимал, что мой арест будет еще одним свидетельством беззакония властей.
У нас была возможность уехать. Но мы остались.
В итоге меня и моих коллег посадили в тюрьму. Мой срок растянулся на четыре с половиной года.
— В какой-то момент, особенно после начала полномасштабного вторжения России в Украину, не возникало ощущения, что ваша борьба стала практически безнадежной?
— Конечно, были очень тяжелые моменты. Когда началась война, я находился в изоляции в минском СИЗО. Беларусь фактически превратилась в страну-агрессора, помощницу России.
Проблемы беларуских политзаключенных отошли на третий план. Беларусь перестала быть в центре международного внимания, так как началась большая война. У нас практически исчезли контакты с внешним миром. Писем было очень мало. Мы сидели, как военнопленные.
— Как с вами обращались в тюрьме?
— Политзаключенных заставляли работать, унижали, оказывали огромное моральное и психологическое давление. Медицинская помощь была очень плохой. Некоторые люди умерли в тюрьме. Меня тоже нормально не лечили, хотя я уже немолодой человек и у меня были проблемы со здоровьем.
Когда у тебя впереди еще десять лет срока, ты понимаешь, что можешь вообще не увидеть того, ради чего начинал эту борьбу. Но отступать было некуда.
— Вы когда-нибудь сомневались в правильности выбранного пути в моменты слабости?
— Нет. Потому что для меня защита прав человека — это не просто увлечение или работа. Это моя жизнь. Ты можешь прожить жизнь по-разному. Для меня важно было видеть Беларусь демократической, независимой, европейской страной. И я делал все, что мог, для этого.
Моя миссия еще не закончена. После того как я стал лауреатом Нобелевской премии мира, у меня появились дополнительные обязанности. Теперь тем более нельзя просто лежать на диване и смотреть телевизор. Я создал Фонд Алеся Беляцкого, зарегистрировал его в Варшаве, наша основная задача — поднимать вопросы сохранения и развития прав человека, развивать миротворчество в Восточной Европе, да и во всем мире. За последние годы мир стал более хрупким и требует более активной защиты.
Я уверен, что то, что мы делали, не было напрасным. Это правильные и важные вещи. Они останутся после нас для следующего поколения.
— Сейчас идет диалог между администрацией Трампа и Лукашенко, в результате которого были освобождены политзаключенные. Как вы относитесь к такому прагматическому подходу?
— Я смотрю на это прежде всего как на переговорную стратегию: людей освобождают в обмен на какие-то экономические или политические уступки.
Люди благодаря этому выходят на свободу, я это поддерживаю. Для меня это прежде всего гуманитарный вопрос.
Европа должна задать себе вопрос: что такое Беларусь? Это европейская страна или нет?
Но есть опасность: политзаключенные могут превратиться в постоянный товар. Одних выпускают, а потом режим набирает новых. Получается бесконечная карусель.
Поэтому нужно не только освобождать людей, но и добиваться прекращения репрессий. Зная Лукашенко уже более тридцати лет, я уверен, что он как диктатор понимает только позицию силы.
— Но разве переговоры сами по себе не могут привести к легитимации режима?
— Именно поэтому здесь нужна осторожность. Освобождение политзаключенных — это одно. Политическая и экономическая легализация режима — совсем другое.
Я разговариваю с европейскими политиками и говорю: не нужно спешить отменять санкции. Так как это будет воспринято режимом как его победа и слабость Европы.
Европа должна задать себе вопрос: что такое Беларусь? Это европейская страна или нет? Имеет ли белaруский народ право быть частью европейского демократического пространства?
— Вы говорите о необходимости сохранять давление на режим. Но одновременно нужны ли каналы общения с ним?
— Переговоры могут быть полезны, если они позволяют освобождать людей или решать гуманитарные проблемы. Но нельзя поддаваться иллюзиям.
Основная цель Лукашенко — оставаться у власти. Нельзя верить его обещаниям без конкретных действий.
Мы уже проходили через периоды диалога и потепления отношений между режимом и Западом. А потом все снова заканчивалось репрессиями.
Поэтому нужно работать прежде всего с демократическими силами, поддерживать белaруское гражданское общество, помогать сохранять белaрускую идентичность. Иначе в Беларусь придет имперская Россия.
— Многие на Западе, похоже, не обращают внимание на этот аспект.
— Конечно. Это вопрос цивилизационного выбора. Война России против Украины показала, насколько острым этот вопрос является для нашего региона.
Украинцы сегодня платят огромную цену за свой выбор. Они воюют за возможность быть европейским, демократическим народом, жить в независимой стране. Беларусы тоже платят высокую цену. Сейчас в лукашенковских тюрьмах мучаются около тысячи политзаключенных. Миллионы людей в стране вынуждены жить в страхе.
В Беларуси практически уничтожены независимые СМИ, общественные организации, профсоюзы. Любые независимые от властей инициативы подавляются. В стране никогда после смерти Сталина не было такого высокого уровня репрессий.
И сейчас развивается еще одна форма репрессий — транснациональная. Давление оказывается на активистов, студентов, белaрусов, которые живут за границей.
Против меня, например, недавно снова возбудили уголовное дело в Беларуси.
— Вы всю жизнь боролись за демократию. Но в западных обществах многие воспринимают демократию как что-то само собой разумеющееся. Что бы вы им сказали?
— Демократия и свобода — это как воздух. Пока его хватает, ты его не ощущаешь. Когда воздуха становится мало, начинаешь понимать, что происходит. Но тогда уже тяжело что-то изменить.
Мы в Беларуси это пережили. В начале 1990-х у нас был этот воздух свободы. Потом его становилось все меньше. И наконец он практически исчез. Демократию недостаточно просто ценить. Ее нужно сохранять и растить.
Если ребенку с детства не объясняют, что такое демократия, права человека, толерантность, солидарность с другими людьми, если он не подключен к прямым действиям, он может вырасти человеком, который не понимает ценности этих вещей.
И тогда популисты и циники легко перехватывают инициативу. Они обещают простой путь к решению сложных проблем. Но, как правило, это обман.
— Значит, защита демократии начинается со школы?
— С дошкольного воспитания. С образования разного уровня.
Сегодня человек получает огромное количество информации, все что угодно. Если человек не умеет критически ее оценивать, он становится очень уязвимым.
Медиаграмотность, способность отличать факты от манипуляций, понимание моральных ценностей и демократических принципов в обществе — все это должно формироваться с детства.
Важно и то, что происходит вне школы. Важно, чтобы люди имели возможность быть социально активными, включенными в жизнь общества, могли объединяться, помогать друг другу.
Демократия не существует только в парламенте. Она существует в обществе.
— Вы сейчас живете в Норвегии. Вам кажется, что и старые демократии должны быть внимательнее к собственным проблемам?
— Конечно. Это проблема не только Беларуси. Это проблема Норвегии, Германии, Польши, любой демократической страны.
Нельзя думать: вот, у нас все хорошо, демократия уже установилась, и теперь так будет всегда. Демократию можно очень быстро потерять.
Если Украина сможет сохранить себя как демократическое государство, это будет иметь огромное значение и для Беларуси
— Но почему вы уверены, что Беларусь в будущем все-таки станет демократической страной? После всего, что произошло, это звучит довольно оптимистично.
— Потому что я вижу изменения в самом белaруском обществе.
2020 год показал: беларусы желают жить по демократическим принципам. За тридцать лет Беларусь очень сильно изменилась. Это уже совсем другое общество, чем в 1990-е годы. Старое советское поколение постепенно уходит, выросло новое поколение молодой проевропейской молодежи. Конечно, и в нем есть разные взгляды. Но в целом это общество, которое хочет строить демократическую Беларусь.
Главный вопрос сегодня — международная и геополитическая ситуация. Если бы не поддержка Лукашенко со стороны Путина, ситуация в Беларуси уже давно изменилась бы. Имперский, авторитарный режим в России остается одним из главных факторов, позволяющих Лукашенко сохранять власть. Диктаторы тоже объединяются.
Поэтому очень важно, что происходит в Украине. Если Украина сможет сохранить себя как демократическое государство, останется независимой и продолжит европейский путь, это будет иметь огромное значение и для Беларуси. Мы неизбежно присоединимся к Европе.
— Получается, борьба за демократию в Беларуси сегодня — это одновременно борьба за сохранение самой белaруской субъектности?
— Да. Демократия, независимость и национальная идентичность здесь очень тесно связаны.
Беларусь — европейская страна. Белaруское общество хочет иметь возможность развиваться самостоятельно.
Россия противопоставляет европейскому пути концепцию «русского мира» , где для белaрусов как отдельного народа места нет.
Поэтому в интересах всей Европы нужно поддерживать белaруских демократических активистов, общественные организации, культурные инициативы. Мы сами являемся частью белaруского общества и понимаем, что там происходит. Но нам нужны инструменты, чтобы продолжать эту работу.
И здесь есть не только вопрос доброй воли Европы. Есть моральная и политическая ответственность. Европа — это наш общий дом. То, что происходит в любой части Европы, касается всех нас.
