Медиа

«Война в Украине — это не конфликт двух имперских проектов»

Стремится ли Путин возродить Российскую (или советскую) империю? После присоединения Крыма и особенно после начала полномасштабного российского вторжения в Украину этот вопрос встал с особой остротой, причем не только перед публицистами, но и перед профессиональными историками. 

Это тем более интересно на фоне того, что сам Владимир Путин провозглашает Россию лидером «антиколониальных» сил, борющихся с «американской гегемонией». Этот набор клише хорошо известен ему и, как минимум, его ровесникам в России по позднесоветской пропаганде. Но сегодня парадоксальным образом он может звучать актуально и для части западной публики, которая знакома с дискурсом деколонизации. При этом Путин пытается примирить это с отстаиванием своего права использовать силу для защиты «национальных интересов», то есть, по сути, для доминирования над соседями — обо что и ломается весь его антиколониальный пафос. 

В России идея подобного имперского доминирования популярна на всем протяжении постсоветского времени: десять лет назад подавляющее большинство россиян выступало за возрождение страны в качестве «великой империи», а присоединение Крыма три года спустя примерно то же число граждан посчитали доказательством, что это возрождение произошло. 
Так что же, путинская политика — это действительно неоимпериализм в духе царей и генсеков? До какой степени современные США стали империей? И, наконец, всегда ли если «империя», то «зла»? Свой ответ на эти вопросы дает историк Мартин Ауст, автор ряда работ об истории России и Восточной Европы Нового времени, — в интервью Мартину Кросу.

Источник TE.MA

«Имперская экспансия — это чаще всего насилие»

— Что понимается под термином «империя» в СМИ, а что — в исторической науке?

— Это две очень разные вещи. В медийном и в политическом дискурсе «империя» — негативно окрашенный термин. Обычно он применяется к государствам, которые проводят агрессивную или репрессивную политику, не одобряемую остальными. 

С точки зрения ученых-историков, империя как понятие противопоставляется «идеальному» национальному государству XIX–XX веков с четко очерченными границами, отделяющими внешний мир от внутреннего. Физические, политические и экономические границы империй, напротив, зачастую размыты. 

Имперская внутренняя политика также отличается от политики национальных государств: последние следуют принципу равенства прав и обязанностей для всех граждан, а вот в империях степень привилегированности, а также уровень участия в государственном управлении могут разниться, равно как и интенсивность репрессий или угнетения. Это два ключевых различия, выделенных историками за последние десятилетия. 

— Империи всегда агрессивны? Иными словами, существуют только «империи зла»?

— Многие империи, описывая себя, наоборот, делают акцент на положительных сторонах собственного существования, в первую очередь на тезисе о мире: здесь и римская идея Pax Romana, и британский Pax Britannica XIX века, и схожие концепции XX века в США и СССР. 

Согласно этой трактовке, империи, будучи великими державами, благодаря своему дипломатическому авторитету способны оказывать умиротворяющее воздействие на международную обстановку. Многие империи стремятся поддерживать внутриполитическое спокойствие, мир и порядок в своих метрополиях. 

История действительно знает подобные примеры, однако не стоит принимать частный случай за общее правило. Имперская и колониальная экспансия — это чаще всего насилие: империи значительно чаще расширяются насильственным, а не мирным путем, и такого насилия гораздо больше именно в пограничных регионах.

— Если следовать вашему определению, то США — тоже империя?

Соединенные Штаты как раз таки считают себя страной, выделившейся из империи — Британской. Однако же в исторических процессах, связанных с этой страной в XIX и XX веках, можно найти столько схожего с экспансией и внешней политикой империй, что говоря об имперской истории мира, США забывать нельзя. И к этой научной позиции нужно относиться серьезно.

Соединенные Штаты тоже проводили экспансионистскую политику, принесшую коренным американским народам множество жертв и страданий, а также конфликтовали с другими империями — Англией, Великобританией и Францией, которые оспаривали североамериканские территории. Ну и если рассматривать империи как центры силы, которые устанавливают и поддерживают определенный миропорядок, то это тоже довод в пользу того, чтобы назвать США империей, пусть даже сама страна себя таковой не считает. 

Нам, историкам, конечно, было бы проще, если бы наши ретроспективные выводы совпадали с самоощущением современников, однако крайне редко удается написать такую «идеальную историю». Это справедливо и для Советского Союза, который никогда не позиционировал себя как империю, а наоборот, противопоставлял себя западному империализму. Выводы историков и самоописание государств всегда необходимо уравновешивать друг с другом.

«Причины войны следует искать во внутрироссийских факторах»

— Есть мнение, что Россия обречена на империализм, ведь в отличие от, скажем, Великобритании или Франции Великое княжество Московское изначально не было национальным государством, а лишь хотело превратиться в него путем захвата территорий. Однако полноценное национальное государство так и не сформировалось, поэтому экспансия России не остановится, пока существует сама страна. Такое мнение имеет право на жизнь?

— Мне кажется, что здесь мы преувеличиваем роль структурного подхода и детерминированность пути развития. Конечно, если посмотреть на историю России или Московского государства с XIV века до наших дней, то мы увидим масштабный процесс экспансии. Все глубокие кризисы — гражданские войны, нападения других государств на Россию, Смутное время, вторжение Наполеона в 1812 году, революции 1917 года и последовавшая за ними гражданская война — всякий раз дело заканчивалось тем, что империя восстанавливалась или продолжала существование.

Стоит, однако, задать себе и обратный вопрос: какие альтернативные варианты развития имелись в каждой из этих поворотных точек? Почему они не реализовались? В 1991 году из того, что мы называем империей, могло появиться государственное образование, которое соответствовало бы новому названию страны — федерация.

Такая возможность была, никто не препятствовал появлению федерации, никто не говорил: «Нам обязательно нужно восстановить империю». То, что сейчас происходит и что мы можем назвать «планом Путина по возрождению империи» (а здесь нужно еще разобраться в том, что именно нужно Путину — империя или территории вне Российской Федерации, на которые он претендует как на исконно русские), — это итог тридцати лет взаимосвязанных процессов, событий, действий и решений. 

То, что сейчас происходит и что мы можем назвать «планом Путина по возрождению империи», —  это итог тридцати лет взаимосвязанных процессов, событий, действий и решений 

— Исследователи имперской истории ищут первопричины войны внутри России. Но может быть, дело также и во взаимодействии бывших советских республик как частей распавшейся империи?

— Я бы сказал, что дело в первую очередь во внутрироссийских факторах. Сразу после распада СССР было образовано Содружество Независимых государств. Оно могло бы стать наднациональным объединением, в рамках которого у Москвы были возможности наладить сотрудничество и реинтегрировать страны СНГ неимперскими инструментами. Однако в этот формат так и не удалось по-настоящему вдохнуть жизнь. Мне кажется, что дорогу «неоимпериализму» в нашем нынешнем понимании открыли два фактора. 

Первый — это желание Путина не допустить цветных революций вблизи российских границ. Путинский категорический императив о неприкосновенности собственной власти в России, скорее всего, также подразумевает недопустимость новых майданов в соседних странах. 

Вторым фактором стало стремление к экономической реинтеграции постимперского пространства в рамках Евразийского экономического союза, образованного в 2010–2012 годах. Украина тогда тоже представлялась будущей участницей этого союза. Российско-грузинская война 2008 года, аннексия Крыма в 2014 году и война в Донбассе стали началом нового этапа, на котором Путин занялся применением силы за пределами России и тем, что мы сейчас рассматриваем как попытку неоимпериалистической экспансии. 

«Путин не позволил Украине стать мостом между Западом и Востоком»

— Есть еще и такая позиция, что война в Украине на самом деле — это противостояние двух империализмов: глобально-капиталистического западного и военно-политического российского. Вы с этим согласны?

— Как специалист по истории Восточной Европы я не согласен с этой моделью, так как она систематически игнорирует страны и общества Восточно-Центральной Европы — в частности, Беларусь и Украину. Такой подход — пережиток биполярного мира холодной войны, в ходе которой Вашингтон и Москва, два главных антагониста, предлагали две модели миропорядка.

Об этом писали уже на исходе холодной войны, например Милан Кундера или Дьёрдь Конрад, которые обратили внимание на то, что никто не спрашивал у людей в Венгрии, Чехословакии или Польше об их мнении. Так почему бы не дать им высказать свою позицию? В 1989 и 1991 годах в лозунге «Возвращение в Европу» они четко озвучили свои устремления, заявив, что в этой самой Европе они хотят стать суверенными государствами и знать, что их суверенитет под защитой. Институтами, которые гарантировали это в наибольшей степени, стали Евросоюз и НАТО.

В XXI веке, как мне кажется, то же самое произошло и с Украиной. В 1990-е годы она выстроила для себя образ моста между Востоком и Западом и заявила: «Мы — многоязычное государство, кто-то говорит на украинском, кто-то — на русском. У нас богатая история: наши западные земли принадлежали Польше, Литве и Габсбургской монархии, а восточные — Российской Империи и Советскому Союзу, и мы хотим использовать это историческое наследие, став мостом между двумя мирами». 

И вот мне кажется, что Украина отошла от этой позиции ровно настолько, насколько Путин не позволил ей выполнять функцию моста. Все началось с президентских выборов 2004 года, когда Путин поддержал Януковича и попытался установить модель, в которой Украина сохраняет формальный суверенитет, но избирает косвенно подконтрольного ему президента. На протяжении последующих лет он все чаще разыгрывал эту партию, пока не довел дело до военного вмешательства. 

Украина на эту линию поведения отреагировала так: «Раз те, кто на другой стороне моста, считают нас не мостом, а частью своей территории, то мы уйдем на другой берег». Мне кажется, это абсолютно понятное решение, которое нужно уважать и не подменять его геополитическими конструкциями, объясняющими происходящее одной лишь конфронтацией двух полюсов, российского и американского. 

— Мог ли конфликт в Украине вообще развиваться по-другому или эта бомба в какой-то момент неизбежно должна была взорваться? Когда перед нами было открыто окно возможностей и кто им не воспользовался?

— Германия совершенно точно упустила шанс четко сформулировать свою позицию и вести другую политику после событий 2014 года. Роковым во всех отношениях стал запуск проекта «Северный поток — 2» в 2015 году, в разгар санкций, введенных из-за Крыма и Донбасса. Это стало для Путина сигналом к тому, что немцы готовы иметь с ним дело, даже если он нарушает международное право, аннексирует полуостров и ведет необъявленную войну. 

А ведь с «Северным потоком — 2» можно было поступить по-другому: сказать, что мы в принципе заинтересованы в нем, но у нас есть некоторые разногласия, о которых мы хотели бы открыто и честно поговорить. Всего этого не произошло, и правительство Германии вплоть до зимы 2021 года тешило себя иллюзиями о том, что это исключительно коммерческий проект, не имеющий никакого отношения к политике. Очевидно, это оказалось огромным просчетом. Могло ли это стать тем решающим доводом, который удержал бы Путина от этой войны, — уже совсем другой вопрос. 

Правительство Германии вплоть до зимы 2021 года тешило себя иллюзиями, что «Северный поток — 2» — исключительно коммерческий проект, не имеющий никакого отношения к политике

Еще один важный момент — это саммит НАТО 2008 года в Бухаресте, где обсуждался вопрос о членстве Грузии и Украины в НАТО. Будет чрезвычайно любопытно узнать, что о нем в будущем напишут в учебниках, ведь интерпретации очень разнятся. Кто-то говорит, что само обсуждение было бессмысленной и неуместной антироссийской провокацией, которая лишь способствовала еще большему отчуждению сторон. Кто-то же, напротив, считает наши действия недостаточно решительными: если бы Украину приняли в НАТО уже тогда, то ни в 2014, ни в 2022 годах вторжения России вообще не случилось бы. Посмотрим, какая трактовка пройдет проверку временем. 

«Спустя несколько месяцев после 24 февраля 2022 года, изучая Россию, мы смотрим на то, что раньше воспринимали как стереотипы прошлого»

— Давайте поговорим о наших личных размышлениях по поводу этой войны, от которых невозможно уйти, но и как-то разрешить которые тоже не получается. Лично мне кажется, что Западу в прошлом стоило сосредоточиться не на прозападной ориентации Украины, а скорее на ее особой роли между Востоком и Западом, на том, чтобы поощрять двухвекторность ее политики. Есть ли у вас какие-то вопросы, которые то и дело приходят на ум, но остаются без ответа?

— У меня такие мысли возникают в связи с самим занятием историей. Я закончил школу в 1991 году, в 1993 году начал изучать историю в университете. Исследования империй, в общем, были инициированы одним поколением историков, которое после 1989 года решило: начинается новое время, различия между Востоком и Западом преодолены, давайте смотреть, какие параллели можно провести между историей России и империй вроде Великобритании и Франции.

Это не значит, что исследователи закрывали глаза на деспотизм и репрессии царских времен или на сталинский террор, но им важно было пролить свет на другие вещи: на историю общественных движений в России, на российские представления о правовом государстве, на вклад российских правозащитников в развитие международного права, на Россию в эпоху глобализации. 

Но теперь, спустя несколько месяцев после 24 февраля 2022 года, изучая Россию, мы смотрим не на то, что нас объединяет, а на то, что раньше воспринимали как стереотипы прошлого: на автократию, на диктатуру, на внутренние репрессии, захватнические войны, на массовые преступления, этнические чистки и геноцид. Тут, конечно, возникает вопрос: «А чем мы вообще занимались 30 лет? Неужели нас настолько захватил дух перемен и оптимизм 1989 и 1991 годов, что мы так ошибочно расставили акценты?» Эта мысль меня постоянно беспокоит.

Но я не склонен сводить рассуждение к простому выводу о том, что теперь нам нужно полностью изменить прежние подходы. Это было бы реакцией, в первую очередь, политической, поскольку она наделила бы политику правом оспаривать результаты научных исследований, которое должно оставаться только у самих ученых. Мои политические взгляды не всегда и не в полной мере определяют те научные категории, с которыми я работаю.

Попытки нащупать грань между политикой и наукой — увлекательное, но невероятно сложное занятие — особенно в нынешние непростые времена

— Действительно, непростой вопрос: как политические категории соотносятся с научными в рамках исторических исследований? 

— Дополню предыдущий ответ: все так непросто, потому что научное исследование — это тоже поиск баланса. С одной стороны, мы хотим защитить независимый характер научного поиска и говорим, что политика не должна заниматься оспариванием научных выводов. Однако с другой, если на семинаре у студентов вдруг возникают основополагающие вопросы, например «Для чего вообще нужна наука история?», то мы говорим, что история — не «наука ради науки», что мы не заперлись в башне из слоновой кости, а занимаемся просвещением, формируя способность к принятию научно обоснованных политических решений. Все это делает попытки нащупать грань между политикой и наукой увлекательным, но невероятно сложным занятием — особенно в нынешние непростые времена. 

«Иногда у меня возникают сомнения в целесообразности науки как таковой»

— Эту попытку вы как раз предпринимаете в своей книге «Тени империи». В ней вы придерживаетесь подчеркнуто нейтральной и взвешенной интонации, несмотря на ожесточенность общественной дискуссии вокруг аннексии Крыма, — за что книга и заслужила много лестных отзывов. Допустимо ли вообще сегодня рассматривать проблему с разных точек зрения или автору теперь нужно четко артикулировать свою позицию? 

— Этот вопрос занимал меня еще задолго до 24 февраля. После аннексии Крыма среди журналистов и политиков были распространены две противоположные позиции. 

Первая отражена в книгах Габриэле Кроне-Шмальц: либо мы «поймем Россию», либо «ледниковый период» неизбежен. Она пишет, что во всем виноват Запад, потому что он не смог интегрировать Россию и разговаривать с ней на равных, и теперь нечего удивляться происходящему. С другой стороны мы видим книги Тимоти Снайдера, который уже давно говорит, что путинский мастер-план — это Евразия и фашизм, что это проект глобальной борьбы с демократией. 

Уже тогда мне было ясно, что аннексия Крыма — очевидное нарушение международного права, а военные действия 2014–2015 годов — дело рук России. В связи с чем то и дело вставал вопрос, как теперь обо всем этом писать — как публицисту или как ученому?

Мне казалось, что и Кроне-Шмальц, и Тимоти Снайдер бьют мимо цели, поэтому в книге «Тени империи» я попытался продемонстрировать читателям более полную картину историографической мысли, не сводя ее к одному хлесткому тезису и надеясь сделать общественную дискуссию более взвешенной. 

Я считаю, что эта попытка потерпела крах. Да, было несколько рецензий в газетах FAZ и NZZ, а Федеральный центр политического образования выпустил мою книгу в своей серии, но это ничего не привнесло в общественный дискурс, где до сих пор представлены прежние полярные мнения. Такой опыт отрезвляет и дает понять, насколько трудно адекватно рассказывать о науке людям за пределами научного круга. 

Я настолько сильно озаботился этим вопросом, что даже организовал учебный курс по книгам Йорга Баберовски, Тимоти Снайдера и Энн Эпплбаум — произведениям, которые вызвали большой резонанс в том числе за пределами научного сообщества. В ходе курса мы со студентами выясняли, как устроены эти книги. Если упрощать, то успеху здесь способствует броскость и простота главного тезиса, который формирует соответствующий нарратив. Этот нарратив работает вне рамок привычного научного дискурса, где мы должны сформулировать гипотезу, рассмотреть контраргументы, проанализировать материалы, противоречащие исходному тезису, а затем сделать окончательный вывод. Здесь есть только повествование, подкрепляющее один тезис. Люди охотно воспринимают такое.

Тут, конечно, можно сказать: «Ну если так, что ж, продолжай свои исследования, сосредоточься на преподавании и научном руководстве». Но если мы действительно делаем это все только для себя и вне университета это никого не интересует, то у меня возникают сомнения в целесообразности науки как таковой. 

— Я думаю, сильный резонанс в медийном пространстве чаще вызывает то, что подтверждает ранее сложившиеся представления. Показать, насколько непрост процесс познания, значительно труднее.

— Если выводы автора корректны, то в этом нет ничего плохого, даже если он опускает промежуточные рассуждения. Но вот если вместе с корректными тезисами транслируются вещи, с которыми экспертное сообщество совсем не согласно, тогда это становится проблемой.

читайте также

Gnose

История расширения НАТО на восток

В Вашингтоне проходит юбилейный саммит НАТО: альянсу исполнилось 75 лет. Правда ли, что в свое время СССР и России получили обещание, что блок откажется от расширения на восток, которое было нарушено западными политиками?

Gnose

Война на востоке Украины

Война на востоке Украины это военный конфликт между Украиной и самопровозглашенными республиками ДНР и ЛНР. Украина утверждает, что Россия поддерживает сепаратистов, посылая на Украину военных и оружие, Россия отрицает эти обвинения. В результате вооруженного конфликта погибло более 12 000 человек. Несмотря на приложенные усилия, перемирие до сих пор не было достигнуто.

Гнозы
en

Отношения России и НАТО

Значительную часть статьи, формально приуроченной к 80-летию начала Великой Отечественной войны и опубликованной в немецкой газете Die Zeit, Владимир Путин потратил на критику расширения НАТО. Для российского руководства это болезненная тема еще с 1990-х годов. Сейчас генсек блока Йенс Столтенберг признает, что отношения сторон пришли «к наихудшей точке со времен холодной войны»1.

На самом деле они не заладились с самого начала. В 1950-х годах Исмей Гастингс, первый генеральный секретарь НАТО, так сформулировал задачу альянса: «Держать русских подальше, американцев — поближе, а немцев — в узде». В 1989 году, с падением коммунистических режимов в Восточной Европе, многим показалось, что идея трансатлантического военного альянса потеряла смысл. Однако некоторые страны, прежде всего Польша и страны Балтии, тут же устремились под защиту НАТО, а в какой-то момент на повестке дня стояло даже членство России. В начале 1990-х годов Североатлантический альянс оказался перед непростым выбором между стремлением восточноевропейских стран вступить в НАТО и беспокойством России по этому поводу. В результате дискуссий верх взяла позиция американского президента Билла Клинтона, выступавшего за расширение НАТО на восток.

Сегодня отношения России с НАТО крайне напряжены. Обе стороны воспринимают друг друга как угрозу, а упреки в расширении НАТО на восток стали общим местом в речах ведущих российских политиков: Кремль охарактеризовал его как «недопустимое» еще в стратегии национальной безопасности 2009 года, подчеркнул этот тезис в редакции 2015 года и подтвердил в новой редакции, принятой в июле 2021 года.

Вопрос расширения НАТО на восток впервые возник в контексте объединения Германии. 26 января 1990 года в Кремле на секретном совещании решили не препятствовать объединению ФРГ и ГДР. Изначально Запад исходил из того, что бывшая ГДР и другие восточноевропейские страны не будут вступать в Североатлантический альянс. 

Not one inch eastward: вопрос расширения НАТО на восток

Об этом же 2 февраля 1990 года на пресс-конференции заявили министр иностранных дел ФРГ Ганс-Дитрих Геншер и его американский коллега Джеймс Бейкер. Но неделю спустя Бейкер пересмотрел свою позицию и спросил Горбачева, готов ли тот представить себе единую Германию в составе НАТО, если альянс возьмет на себя обязательство больше «ни на дюйм не двигаться на восток». Так случилось первое недопонимание: американская сторона восприняла слова Бейкера как переговорную позицию, а российская сторона — как заверение. 

Исследователи сходятся в том, что переговоры об объединении Германии никогда не сопровождались письменными договоренностями с советским руководством о нерасширении НАТО на восток. Канцлеру Гельмуту Колю приходилось лавировать между американскими намерениями в отношении НАТО и советским пониманием нового устройства Европы. А еще он очень хорошо понимал, что объединение Германии не вызовет никакого восторга ни во Франции, ни в Великобритании. Американцы опасались, что Бонн заключит сепаратное соглашение с Москвой, сделав собственное членство в альянсе предметом торга. Поэтому 18 мая 1990 года на встрече с Горбачевым в Москве Бейкер потребовал позволить объединенной Германии войти в НАТО. Горбачев с иронией ответил, что в таком случае СССР также подаст заявку на вступление в альянс. Окончательный текст договора «Два плюс четыре» содержит заверения о неучастии новой Германии в военных альянсах. Но в конце концов у Кремля попросту купили согласие на обратное: незадолго до подписания договора Бонн и Москва договорились, что Германия выплатит 15 миллиардов немецких марок за вывод советских войск из страны2. Роберт Гейтс, занимавший тогда пост заместителя советника президента США по вопросам национальной безопасности, впоследствии безо всякого стеснения говорил: «Мы подкупили русских, чтобы они ушли». 

Вступление в НАТО как цель российской внешней политики

Соперник Горбачева Борис Ельцин тоже пытался активно влиять на натовскую повестку и 20 декабря 1991 года, незадолго до распада СССР, провозгласил вступление в НАТО «долгосрочной политической целью» страны. Эта концепция продержалась на удивление долго: рассказывают, что Путин спрашивал мнение Клинтона об этом плане еще в 2000 году, и американская администрация была готова поддержать вступление России в НАТО при условии, что страна будет развиваться в сторону рыночной экономики и демократии.

После распада СССР многие восточноевропейские государства устремились в Североатлантический альянс. Характерный пример — речь чехословацкого президента Вацлава Гавела, произнесенная в марте 1991 года в штаб-квартире НАТО в Брюсселе. В ней он заявил, что вырос на официальной пропаганде, согласно которой НАТО — «бастион империализма» и «дьявол во плоти», но теперь-то понимает, что блок демократическим образом защищает свободу и ценности западной цивилизации3

«Партнерство во имя мира»

Но в руководстве НАТО не было единства в вопросе расширения на восток, и летом 1993 года в Вашингтоне разгорелись оживленные дискуссии. Пентагон был против, администрация президента — за. В результате стороны пришли к компромиссу, предложив странам Восточной Европы участие в программе «Партнерство во имя мира». 22 октября 1993 года госсекретарь США Кристофер Уоррен представил программу Ельцину, который отнесся к этой идее с энтузиазмом. Он решил, что «Партнерство во имя мира» заменит расширение, а не подготовит принятие в альянс новых членов4. Но уже в январе 1994 года президент Клинтон заявил, что вступление восточноевропейских стран-кандидатов в НАТО — решенный вопрос, и осталось лишь прояснить, когда и как это произойдет. Для Вашингтона, Лондона и Парижа важным фактором стала война в Югославии, которая продемонстрировала всем, что Европе нужен сильный военный альянс. Члены НАТО понимали, что Москва отнесется к расширению негативно, но были готовы пойти на некоторое охлаждение отношений. Клинтон описывал Россию тех лет как «невероятный хаос»: Кремль только-только сумел преодолеть крупномасштабный конституционный кризис, в Чечне начиналась война с сепаратистами, а экономика пребывала в свободном падении. 

Соперничество западных стран-членов НАТО

Соперничество союзников по альянсу также сыграло определенную роль при расширении НАТО на восток: Великобритания с недоверием относилась к усилению сотрудничества Франции и Германии в сфере безопасности, Франция держалась на расстоянии от североатлантических дел, а Германия не хотела злить своих восточных соседей. Лидеры стран по обе стороны Атлантики были уверены, что неустойчивую Россию необходимо сбалансировать и стабилизировать «максимально экономичным способом»5

У Кремля были совсем другие представления о безопасности. Уже в октябре 1993 года президент Ельцин дал волю раздражению: в письме Клинтону он указал, что договор «Два плюс четыре», явно запрещающий размещение иностранных войск НАТО на территории бывшей ГДР, по «духу» своему исключает и расширение альянса на восток. 

Основополагающий акт Россия–НАТО

В январе 1994 года Ельцин предложил американскому коллеге заключить «своего рода картельное соглашение между США, Европой и Россией», которое гарантировало бы безопасность на планете. По замыслу Ельцина, оно должно было строиться на базе СБСЕ с расширенными полномочиями. Кремль даже начал зондировать почву на предмет того, не готова ли Европа выстроить архитектуру безопасности без непременного участия США — в таком случае Россия была бы готова сократить численность собственных вооруженных сил. Все решилось достаточно быстро: намерение принять восточноевропейские страны в НАТО было озвучено лишь после российских президентских выборов 1996 года, чтобы не помешать переизбранию Ельцина, но при этом укрепить позиции Клинтона, стремившегося сохранить пост на выборах в ноябре 1996 года. Дабы успокоить Россию, в декабре 1996 года члены НАТО приняли заявление о том, что альянс «не имеет намерений, планов и оснований» для размещения ядерного оружия на территории присоединившихся стран. Для повышения уровня взаимного доверия НАТО и Россия в 1997 году подписали основополагающий акт6. Ведущую роль в его составлении сыграл заместитель государственного секретаря США Строуб Толботт, действовавший по согласованию с генеральным секретарем НАТО Хавьером Соланой. Европейские члены НАТО оказались отодвинуты на второй план, и чтобы разрядить возникшую напряженность, Солана попытался выдать американское предложение по формулировкам акта за собственное. На что один из британских дипломатов язвительно заметил, что Солане стоило бы как минимум поправить орфографию, если он действительно хотел скрыть изначального автора текста7.

В 1999 году в Североатлантический альянс вступили Польша, Чехия и Венгрия, в 2004 году — Болгария, Эстония, Латвия, Литва, Румыния, Словакия и Словения, а в 2009 году — Албания и Хорватия. Совсем недавно к ним присоединились Черногория (в 2017 году) и Северная Македония (в 2020 году). В 2008 году на саммите НАТО в Бухаресте членство было обещано Грузии и Украине, однако без каких-либо конкретных сроков. Перспектива принятия этих стран в НАТО сейчас представляется туманной в связи с вторжением российских сил в 2008 и 2014 годах. 

Совет Россия–НАТО

В 2002 году в соответствии с Основополагающим актом был создан Совет Россия–НАТО, которому, однако, не удалось добиться существенных успехов. Напротив, на Мюнхенской конференции по безопасности 2007 года президент Путин выразил крайнее разочарование тем, что западные партнеры не сдержали свои геополитические обещания, и сослался на слова генерального секретаря НАТО Манфреда Вернера, который 17 мая 1990 года подтвердил, что войска НАТО не будут размещены к востоку от немецкой границы8

После аннексии Крыма и развязанной Россией захватнической войны на востоке Украины руководство НАТО прислушалось к опасениям Польши, а также стран Балтии и на ротационной основе разместило на их территории по 1000 солдат из разных стран-членов альянса в рамках программы «Расширенное передовое присутствие». Благодаря ротации удалось не нарушить положения Основополагающего акта, который исключает постоянное присутствие иностранных сил в странах Восточной Европы. 

Прямая военная конфронтация между Россией и НАТО сегодня крайне маловероятна, однако Россия уже достаточно долго и целенаправленно нарушает воздушное пространство и территориальные воды стран-членов альянса. В то же время наблюдатели отмечают и некоторые признаки осторожного сближения: так, генеральный секретарь Столтенберг предлагает возобновить приостановленное взаимодействие по линии Совета Россия–НАТО. Но до тех пор, пока США, которые остаются лидером альянса, занимают первое место в российском списке «недружественных государств», о каком-либо прогрессе в отношениях говорить не приходится9.


1.National Security Archive: NATO Expansion: What Gorbachev Heard 
2.Lozo I. Gorbatschow. Der Weltveränderer. Darmstadt 2021. S. 293–305 
3.Schimmelfennig F. The EU, NATO and the Integration of Europe: Rules and Rhetoric. Cambridge, 2003. P. 232 
4.National Security Archive: NATO Expansion: What Yeltsin Heard  
5.Horovitz L. A “Great Prize,” But Not the Main Prize: British Internal Deliberations on Not-Losing Russia, 1993–1995 // Schmies O. (ed.): NATO’s Enlargement and Russia. A Strategic Challenge in the Past and Future. With a Foreword by Vladimir Kara-Murza. Stuttgart, 2021. P. 85–112, P. 92. 
6.Lato.int: Founding Act 
7.Pifer S. The Clinton Administration and Reshaping Europe // Schmies. O. (ed.) Op. cit,, P. 113-142, 131. 
8. Выступление и дискуссия на Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности; The Atlantic Alliance and European Security in the 1990s 
9. Распоряжение Правительства Российской Федерации от 13.05.2021 № 1230-р  
читайте также
Gnose

Война на востоке Украины

Война на востоке Украины это военный конфликт между Украиной и самопровозглашенными республиками ДНР и ЛНР. Украина утверждает, что Россия поддерживает сепаратистов, посылая на Украину военных и оружие, Россия отрицает эти обвинения. В результате вооруженного конфликта погибло более 12 000 человек. Несмотря на приложенные усилия, перемирие до сих пор не было достигнуто.

показать еще
Motherland, © Таццяна Ткачова (All rights reserved)