Бывших политзаключенных в Беларуси уже в четыре раза больше, чем тех, кто сейчас в заключении. Через колонии и СИЗО прошли почти 4 тысячи человек. Многие выходят, полностью отсидев срок, хотят вернуться к жизни до задержания и забыть, через что они прошли. Но порой бывшим узницам и узникам создают такие условия, что они предпочитают покинуть страну. Более 400 человек освобождены благодаря американо-беларуским переговорам, но только половине из них позволили остаться на родине.
С выходом из тюрьмы сложности не заканчиваются. Появляются другие — у тех, кто уехал, и у тех, кто остался. Они ищут работу по специальности или осваивают новую профессию. Учатся пользоваться технологиями, которые появились, пока они были в тюрьме, привыкают к ИИ или вспоминают, как пользоваться смартфоном. Меняют черную одежду на самые яркие цвета, снова учатся выбирать себе еду, открывают для себя моду, отращивают волосы.
Специально для дekoder’а Анна Волынец поговорила с бывшими политзаключенными в Беларуси и за границей о жизни после несправедливых тюремных сроков. Почти никто не согласился назвать свое настоящее имя.
Минчанину Геннадию* недавно исполнилось 32 года, он по-прежнему живет с семьей в Беларуси. Он снова работает по своей прежней профессии, свободное время тратит на хобби — в общем, ничего необычного. За исключением того, что три последних года Геннадий провел на так называемой «домашней химии». Это ограничение свободы, но дома. Осужденный живет по строгому графику. Запрещено выходить по выходным и с 22 вечера до 6 утра в будни, регулярно заявляется с проверками милиция, без предупреждения и в любое время суток.
«И о чем вам рассказать? О том, как сидел дома по выходным и торопился, чтобы успеть до начала комендантского часа, или о том, что здоровье подводит, борешься с непонятно откуда взявшимися болезнями?» — отвечает он.
До приговора, во время следствия, он три месяца находился в СИЗО по обвинению в действиях, «грубо нарушающих общественный порядок», то есть за участие в протестах.
«Выход из СИЗО на “домашку” — это уже ощущение эйфории, почти свободы. Ого, я могу просто зайти в магазин! И это после всего трех месяцев “там”. Каково тем, кто выходит после нескольких лет, страшно себе представить».
Недавно срок Геннадия закончился: «Уже через несколько недель ловишь себя на том, что больше не прячешься под кепкой от камер, заходя в магазин или торговый центр. Снова начинаешь считать, что сходить в театр или съездить на дачу — это нормально», — рассказывает Геннадий.
Зачем прятаться под кепкой? Очень просто: чтобы не распознали лицо. У Геннадия был час в день на посещение магазинов, и любое нарушение было чревато попаданием уже в колонию. И таких случаев, говорит он, среди приговоренных к «химии» было немало.
«Сейчас все обвешано камерами, примерно 30% на улицах — с распознаванием лиц. Ну, а на входах в торговые центры они появились в первую очередь», — говорит Геннадий.
Эмиграцию он не планирует.
«В первые месяцы ходил только пешком, наслаждаясь свободой»
Свобода не гарантирует возвращение к прежней жизни. В Беларуси бывшим политзаключенным нужно проходить регулярные проверки в милиции, и в целом большинство этих людей не чувствуют себя в безопасности, показало исследование «Ресоциализация бывших политзаключенных», проведенное платформой беларуского экспертного сообщества «Банк идей».
К тому же привычные вещи становятся менее доступными: например, статус «экстремиста», который остается у многих политзаключенных даже после освобождения, создает проблемы с поиском работы, продажей имущества, а над банковскими счетами людей с этим статусом устанавливается особый контроль. Еще пять лет после освобождения нельзя преподавать, работать на госслужбе или, скажем, издавать книги. Списки «экстремистов» в Беларуси включают тысячи человек, а в списках «террористов» — сотни беларусов. Второй из этих статусов осложняет жизнь намного сильнее: например, банковские счета и карты уже не просто под контролем, а блокируются полностью.
«Что касается работы в образовании или в госучреждениях, то сто процентов — это большущая проблема. Частные компании тоже не все готовы брать, потому что на них оказывают давление, мол, какого черта вы взяли “экстремистов”? — рассказывает другой бывший политзаключенный, Владимир*. — У кого свой бизнес — те работают. Мои знакомые, допустим, — один памятниками занимается, второй перевозками, пока проблем нет».
У Владимира после освобождения выбора не было: его выпустили из колонии и вывезли из страны одним днем, в группе из 123 политзаключенных, освобожденных при участии США 13 декабря 2025 года.
Он пробыл в заключении 993 дня за пожертвования правозащитным организациям — это расценили как финансирование экстремистской деятельности. После выезда в ЕС он обнаружил, что беларуские власти аннулировали его паспорт.
Сейчас Владимир в Литве и не любит вспоминать о тюрьме — о времени, проведенном в постоянном холоде, рядом с другими политическими заключенными, но также и с «людьми, с которыми в обычной жизни я бы не пересекся», то есть с убийцами и насильниками.
На вопрос, чего он ждал больше всего, когда выйдет на свободу, ответ чрезвычайно приземленный: личного пространства, горячей воды, тепла и свободы передвижения.
«Горячая вода… Я работал на очистке проволоки, постоянно в грязи, на улице. Душ в отряде — с холодной водой, а горячая есть в бане раз в неделю. Это то, о чем там постоянно мечтаешь».
В первые месяцы после освобождения он почти не пользовался транспортом: «Нам в Литве выдали бесплатный проездной. Но в первые месяцы я ходил исключительно пешком, просто наслаждаясь городом и свободой… И, конечно, горячим душем», — улыбаясь, говорит Владимир.
В Беларуси он работал менеджером и сейчас пытается найти работу в Литве на бирже труда. Пока безуспешно.
«Я одеваюсь, а мне говорят: “Марфа, такие штаны уже никто не носит!”»
Марфа Рабкова была осуждена почти на 15 лет по обвинению, связанному с ее правозащитной деятельностью. На момент приговора ей было 27 лет. В неволе Марфа провела более пяти лет, ее так же освободили в рамках переговоров властей РБ и США и вывезли из страны в марте 2026 года. В Литву она попала без паспорта вовсе, его просто не отдали.
Марфа объясняет, что за годы в изоляции навыки обычной жизни — от выбора еды до понимания моды — стираются. Человек фактически теряет контакт с прежним собой, а потом возвращается в мир, который тоже за это время стал другим.
Бывшая политзаключенная признается, что после освобождения чувствует себя инопланетянкой, которая заново изучает мир вокруг, себя и свои изменившиеся вкусы. Например, раньше она любила художественные фильмы, а теперь предпочитает документальные или интервью. Из музыки раньше любила Pink Floyd, Radiohead, Joy Division:
«Смешно, что мне сейчас больше всего нравится Rammstein, но было бы сложно предсказать, что так будет, когда я выйду».
Современная мода кажется собеседнице «бабушкиным сундуком»:
«Я, например, по привычке надевала прежние вещи, а мне говорят: “Марфа, такие штаны уже никто не носит!” Например, сейчас носят джинсы клеш, а не скинни», — говорит девушка.
Но бывшим политзаключенным требуется не только бытовая или психологическая адаптация, но и фундаментальный пересмотр планов на будущее:
«Большинство людей не смогут работать по той специальности, по которой они работали в Беларуси. Это затрагивает очень много людей, где-то 80% уехавших», — объясняет правозащитница. Правда, не ее саму: она осталась в Вильнюсе и еще в конце весны 2026 года вернулась к работе в правозащите, которой занималась до ареста.
«Меня очень впечатлила история, которую рассказала одна бывшая политзаключенная про своих бабушку и дедушку, — вспоминает Марфа. — Во время сталинских репрессий они десять лет пробыли в Сибири и, несмотря на все пережитое, смогли построить жизнь заново. Ее бабуля дожила почти до 100 лет, а она на севере валила лес. В результате у нее была прекрасная жизнь, семья, внучки. Я это слушала и понимала, что жизнь после заключения есть. Опыт, который мы получили, при качественном осмыслении дает огромный потенциал».
«Теперь попробую в 40 лет войти в айти»
Возвращение к нормальной жизни — это не совсем «возвращение» не только из-за географических изменений у многих. Вернуться — значит приобрести новые привычки и забыть, как нужно было себя вести в тюрьме:
«Там присутствует легкая наглость. Если тебе надо куда-то пройти, то ты сделал морду кирпичом, немного можешь и подвинуть кого-то, и прошел дальше, — говорит бывший политзаключенный Василий*, который после освобождения тоже оказался в Литве. — По натуре я человек воспитанный, но три года жил по другим правилам, и этого сидельца внутри надо перебороть. В зоне ты должен быть сильным».
До задержания Василий работал менеджером по продажам, но в Литве не видит возможности заняться этим вновь.
«Языковой барьер очень серьезный, и я даже не знаю, где бы смог работать… Попробую переучиться, попробую в 40 лет войти в айти», — говорит он.
Где-то 80 процентов уехавших не смогут работать по той специальности, по которой они работали в Беларуси.
Василий получил вид на жительство спустя три месяца после приезда, это быстро. Но пока оформляются документы, человек зачастую не может официально работать или записаться на государственные языковые курсы. Хотя язык потом очень нужен для трудоустройства.
Поэтому приходится начинать новую жизнь с чистого листа — без работы, привычных социальных связей, часто без накоплений. Многие недооценивают масштаб проблемы, считает собеседник, сравнивая освобожденных при участии США с теми, кто выехал из Беларуси сам. Но это не одно и то же: многих вывезли и оставили только с теми вещами, которые у них были в колонии.
«В тот день (19 марта 2026 года) нас, 250 человек, освободили. Но 235 человек вышли домой, к родным и близким. Да, часть из них потом окажется в Европе, но подготовившись, взяв документы, технику. А я сюда приехал просто, как говорится, с голой жопой», — говорит Василий. Он попал в Литву лишь с небольшой суммой денег, которая была у него на счету в колонии, со справкой вместо паспорта, который ему не отдали, даже без комплекта одежды, кроме тюремной.
«Тюрьма делает людей сильнее, но слишком высокой ценой»
Сразу после освобождения люди очень похожи друг на друга внешне, делится с дekoder’ом наблюдением Света К.*, менеджерка общественной инициативы «Вольныя», которая помогает бывшим политзаключенным адаптироваться к жизни и работает с людьми, депортированными из Беларуси.
В силу своей специализации Света встречает политзаключенных, которые только-только освободились. Она говорит, что тюрьма меняет внешность настолько, что сложно узнать даже знакомые лица, особенно у мужчин: «Одинаковая одежда, одинаковые люди — коротко стриженные, чисто выбриты, все очень худые, бледные. Позже они потихонечку возвращают себе себя, раскрываются».
Депортированные политзаключенные попадают за границу в тюремной одежде, и для многих из них переодеться и избавиться от запаха тюрьмы — запрос номер один.
Как правило, бывшие узницы и узники избегают черной одежды, а часть одевается вызывающе ярко, «как на рейв», рассказывает Света. Но ментально эти люди еще какое-то время остаются в неволе.
«Многие, приезжая осенью-зимой, очень утепляются, выбирают очень теплые носки и обувь…. А некоторые ходят без шапки и не застегнутые. Ты им говоришь: “Холодно, мороз, ты чего?” Они такие: «Ой, да я пять лет там был в холодной камере, мне привычно”. Но ведь здесь уже не надо выживать».
Бывшим политзаключенным нужен период адаптации, который у «Вольных» рассчитан на полгода, хотя в реальности время всем нужно разное, подчеркивает Света. В заключении порой забываются даже простые бытовые навыки.
«Люди забывают, как готовить на плите и как пользоваться смартфонами. Просят вместо них позвонить или написать родственникам», — объясняет активистка.
Менторы «Вольных» возвращают отсидевших людей к обычной жизни. К августу 2026 года в организацию обратилось уже около 575 человек, 120 закончили процесс менторинга.
По наблюдениям Светы, бывшие политзаключенные нервно реагируют на рамки и правила, но зато умеют искренне радоваться простым вещам. При этом обычное посещение торгового центра может вызвать паническую атаку, если там людно. Некоторые очень боятся ошибиться, сделать что-то не по закону, например, с документами. И искренне удивляются дружелюбности сотрудников госорганов, представителей власти.
Бывшие политзаключенные избегают черной одежды, а часть одевается вызывающе ярко, «как на рейв»,
«Человек хотел изменений в своей стране, и за это ему пришлось отдать часть своей жизни и, возможно, часть жизни своей семьи, которая пошла по очень травмирующему сценарию. И я бы хотела, чтобы этого опыта люди не имели… Он делает их сильнее, но слишком высокой ценой», — говорит менторка программы для бывших политзаключенных.
Согласно исследованию по ресоциализации политзаключенных, при восстановлении после такого опыта они часто проходят через состояние «застывшей жизни»: из-за пережитого стресса и травмы человеку становится сложно строить планы на будущее.
В исследовании подчеркивается, что ресоциализация — это не просто адаптация, но и восстановление субъектности и автономии личности, разрушенной системным насилием в тюрьме. Даже будучи физически в безопасности, многие остаются в состоянии эмоционального истощения и с трудом включаются в социум. На преодоление могут уйти годы.