дekoder: Как вы попали в Свободный театр?

Марина Якубович: 2006 год, Свободный только появился, я пришла на спектакль «Психоз 4.48» в баре «Граффити» и вышла под огромным впечатлением: как такой театр может существовать! Актрисы Яна Русакевич и Оля Шанцына играли в трех шагах от меня, разговаривали со мной, со зрителем. Это была новая драма, новая драматургия, новый текст. Да, с использованием нецензурной лексики. Но все настолько близко, точно и честно! Это был мой первый опыт в театре, когда я просто не могла говорить. Меня трясло физически. Для себя решила, что вот театр, которым я хочу заниматься: честный, открытый, настоящий.

Тогда я училась в Университете культуры, на несколько курсов старше — Денис Тарасенко и Паша Городницкий. Режиссер Володя Щербань, который поставил «Психоз 4.48», задействовал их в спектаклях. Я ходила на них, стала фанаткой театра. Вдруг Оля попала в больницу, на замену Денис и Паша предложили меня. Я знала весь текст, но была в жутком зажиме, на репетиции ничего толком не сделала. Оля выздоровела, но театр со мной познакомился, и уже на следующий проект — это были «Трусы» Павла Пряжко — меня пригласили как актрису. 

— Вы успели поработать в государственных театрах? 

— В год, когда я заканчивала университет, всех распределяли по регионам. Единственной возможностью остаться в Минске было пойти работать в Театр Армии, подчинявшийся Министерству обороны, его сцена располагалась в Доме офицеров. Первое время они не лезли в мои дела, и я совмещала две работы. В театре я была оформлена как сотрудница Минобороны, у меня даже было какое-то звание, скорее всего, рядовая. 

Но затем Свободный пригласили на гастроли в Вильнюс, и мне пришлось познакомиться с Вадимом Адамовичем — контрразведчиком, курировавшим театр. Ситуация, как в кино: полутемная комната с лучом света из окошка, я курю, он курит и говорит: «Марина, Вадим Адамович хороший, когда ему говорят правду, и плохой, когда ему врут. Куда ты едешь?» Было страшно. 

Так я поехала первый раз на гастроли. Вадим Адамович подписал разрешение и сказал, что я должна сходить на все мероприятия и ему рассказать. По возвращении я сыграла глупую девочку и сказала: «Там было много воркшопов, но все по-английски, я ничего не поняла и ходила по магазинам». 

Он понял, что со мной каши не сваришь, и не выпустил на гастроли в Лондон со спектаклем «Быть Гарольдом Пинтером». Для меня это была трагедия всей жизни. В результате я собралась и улетела в Лондон. В театре быстро узнали, стали звонить родителям, пугать, что уволят за злостный прогул, что и сделали. Я проработала семь месяцев. 

— Вы не отработали распределение, в таких случаях со студентов часто требуют вернуть деньги за обучение. Пришлось что-то выплачивать? 

— Нас пугали этими деньгами, поэтому в Лондоне мы с театром организовали акцию «Крепостная актриса». После одного из спектаклей рассказали ситуацию и объявили сбор на выкуп меня. Насколько знаю, собрали достаточную сумму денег. Когда вернулись в Минск, я гордо пришла в бухгалтерию Университета культуры и спросила, сколько должна. Они растерялись, потому что у них такого еще никто не делал. Ответили: «Потом, потом», но «потом» не случилось. То ли испугались огласки, то ли руки не дошли. 

— А куда пошли собранные деньги? 

— Понятия не имею. Я их не видела. Надеюсь, на создание спектакля.

«Как только мы привыкали к спектаклю, режиссер нас останавливал, и мы начинали искать что-то новое»

— В Свободном было два режиссера: Николай Халезин и Владимир Щербань. С кем вам было интереснее работать? 

— Со Щербанем. Володя — очень талантливый режиссер. Самый талантливый из тех, с кем я работала. У него немного диктаторский метод, но всегда было безумно интересно. Щербань задавал интересные вопросы, заставлял фантазию работать. Ему я доверяла полностью. Даже если не понимала, зачем что-то делаю, знала, что пойму потом, и это будет сильный спектакль. Все его постановки вспоминаю с любовью и благодарностью. Я у него многому научилась как актриса, режиссер и педагог. 

Коля же — непрофессиональный режиссер. Нужно было понять, что он хочет, перевести на профессиональный театральный язык и сделать. 

— Какой из сыгранных спектаклей кажется самым дорогим и важным? 

— Да все… Как мы их создавали? Щербань работал через этюдный метод, задавал тему, а мы приносили идеи о том, что нам откликается как актерам и гражданам. С Володей было интересно еще и потому, что он никогда не останавливался. Никогда не было такого, что мы сделали спектакль и его «катаем». Как только мы привыкали к тому же спектаклю «Зона молчания» (а мы с ним объездили весь мир), на репетиции Щербань нас останавливал: «Как вы можете играть точно так же? Прошло полгода, вы изменились, мир изменился!» И мы искали что-то новое, созвучное. 

Мы остались перед выбором: прекращаем проект либо работаем дальше без руководства. Театр — это иерархия

Мне очень запомнился спектакль «Постигая любовь» — история женщины, которую одна актриса рассказывает через весь спектакль (речь об Ирине Красовской, жене похищенного в 1999 году бизнесмена Анатолия Красовского. — Прим. дekoder´а). Это был прорывной момент. Коля Халезин не особенно помогал построить роль от девочки до взрослой женщины, поэтому мне было по-актерски очень интересно пройти этот путь.

— После выборов 2010 года Халезин и Щербань эмигрировали и ставили спектакли через Skype. Это влияло на качество работы? 

— Думаю, нет. Если и да, то в лучшую сторону. Когда Володя и Коля уехали, мы остались перед выбором: прекращаем проект либо работаем дальше без руководства. Это требовало дополнительных затрат и честности. Театр — это иерархия. Одно дело, когда есть режиссер, который говорит, что делать. Другое — когда сам решаешь, что должен делать с полной отдачей. Мы согласились, что хотим дальше делать театр честно и искренне. 

Иногда это было проблематично. Делаешь этюд, показываешь Володе, а он говорит: «Я ничего не слышал, давай вырежем этот отрывок». Было больно. Но это дало больше ответственности, мы с Пашей Городницким стали ассистентами режиссера. Не столько сосредоточивались на своих ролях, сколько на том, чтобы выстроить остальные сцены и помочь студентам, — при театре была своя школа. Качество спектаклей не ухудшилось. Мы потом встречались на гастролях, Володя видел, что он поставил. 

«Злость и желание противостоять нас объединяли» 

— Свободный театр часто сталкивался с давлением?

— Самый яркий случай, когда в августе 2007 года меня вместе с актерами и зрителями задержали во время спектакля «Одиннадцать рубах» и отвезли в РУВД. После этого силовики много раз приходили, останавливали спектакль, проверяли у присутствующих документы, переписывали данные. Помню, как зрители выпрыгивали в окно и убегали… 

Вначале милиция говорила, что соседи жаловались на шум. Но на «старой хатке» у площади Бангалор, где мы играли, не было соседей. Потом приходили пожарные, переписывали паспортные данные и уходили. Спустя некоторое время мы продолжали спектакль либо переносили его. 

— Приходы силовиков раззадоривали или выбивали из колеи? 

— Раззадоривали. Это давало понимание, что то, что мы делаем, — важно. Да, было страшно. Но я была готова отсидеть свои 15 суток, придумывала, как смогу использовать этот интересный опыт как актриса. 

Однажды в 2011-м мы играли в Лондоне «Быть Гарольдом Пинтером». Пришел провокатор, и в первой сцене, когда Тарасенко рассказывал о своем аресте в 2006-м после выборов, встал в зале и сказал по-русски: «Это ложь!» Такие ситуации выбивают из равновесия, но злость и желание противостоять нас объединили, в каждой сцене каждый актер находил момент посмотреть на этого человека и сказать ему: «И это правда». Такого сильного спектакля никогда не было.

— Каким был ваш последний показ в Беларуси?

— 26 апреля 2021-го, в годовщину Чернобыльской трагедии, мы должны были играть «Время женщин». Начало было в 20:00, а в 19:30 пришли мужчины в спортивной одежде, в масках, с рациями. Время было страшное, репрессии набирали силу. Зрителей еще не было, только актеры и сотрудники пространства, где планировался показ. Нас собрали в центре помещения, походили вокруг, поговорили по рациям. Потом сказали: «Организатор отменил мероприятие, расходитесь». Мы поняли, что играть уже совсем небезопасно. Тогда нас не задержали, хотя я успела написать мужу: «Увидимся через трое суток». Вскоре мы уехали из страны. 

«Когда мы релоцировались, в театре осталась четкая иерархия, а уважение ушло» 

— Почему вы ушли из Свободного уже в эмиграции?

— Это случилось в мае 2022-го. Причин было много. 

Первая: условия релокации, которые нам обещали, — обеспечить жильем — не были выполнены. В Лондоне нам предоставляли временно пустующие комнаты или квартиры друзей театра. Мы могли поселиться на полторы–две недели, месяц, и переезжали дальше. За три месяца мы пожили в шести частях Лондона и за его пределами. Если бы у меня не было семьи, все было бы в порядке. Но со мной переехали муж и сын, которому нужен был детский садик, врачи. Без постоянной прописки это сложно. Из-за того, что у нас якобы было жилье, зарплата была ниже, ее не хватало, чтобы нанять няню. 

Мы спрашивали руководство, есть ли «план Б», стоит ли релоцироваться. Нас кормили обещаниями

Вторая причина — финансовая непрозрачность. Она была всегда, но в Беларуси было понятно, что мы все под ударом, какие-то вещи лучше не озвучивать. Когда мы релоцировались, вопрос остался, а ответа не было. 

Третья причина — человеческая. События 2020 года я определяю как «революцию достоинства». Всем надоело, что к ним относятся не по-человечески. В театре я не чувствовала этого человеческого отношения. Осталась система диктатуры и четкой иерархии, а уважение ушло. Я посчитала, что переросла такое отношение к себе. 

Например, в 2020-м многие актеры, менеджеры, студенты нашей театральной школы прошли через задержания, многим грозили уголовные дела. Мы спрашивали руководство, есть ли «план Б», стоит ли релоцироваться, думать, куда уехать. Нас кормили обещаниями. Свободный помогал выезжать некоторым людям, [но] актеры: Леша Сапрыкин, Паша, Денис, Стася Шаблинская, я — выехали сами. Только после этого театр объявил о релокации [всех остальных]. Для меня это вопрос уважения и нормального человеческого отношения. 

«Марина, он говорил, что вы приезжаете сюда отбирать нашу работу»

— Как вы попали в Австрию?

— В 2007–2008 годах к нам приезжали на постановки иностранцы, и первым был немец Кай Охрем. Спустя много лет Охрем увидел меня, Пашу и Дениса в фильме «Кураж». Он работал профессором актерского мастерства в Институте Томаса Бернгарда, это театральный департамент Университета Моцартеум в Зальцбурге, и организовал просмотр фильма и дискуссию с нашим участием. А затем предложил провести воркшоп со студентами. В ходе него мы создали проект, который предложили поставить как учебный спектакль. Работа всем понравилась, и меня пригласили вести актерское мастерство в качестве преподавателя.

Здесь интересная система образования: актерское мастерство преподают только первые полгода, зато очень интенсивно, каждый день по пять часов. Все остальное обучение — практика: приезжают режиссеры из разных стран и ставят спектакли. После первого семестра мне предложили контракт на три года.

— Какая модель вам ближе: австрийская или беларуская?

— Я бы их совместила. У меня есть мечта: когда диктатура рухнет и я смогу вернуться в Беларусь, создам вуз, в котором будут объединены две модели. Здесь немного не хватает тренинга. Зато после нашего образования я пришла в театр растерянной: нас учили по-другому, и меня бросили в спектакль, как котенка. Здесь же идет последовательная подготовка. 

Был период языкового ступора, я даже обращалась к психотерапевту

Хотя, возможно, это не зависит от системы — студенты всегда растеряны перед новым этапом в жизни. Сейчас у нас в Зальцбурге последний курс перед дипломным спектаклем две недели ходит на основы актерского мастерства с первым курсом. И это правильно. Новички понимают, что не отличаются ничем, кроме опыта, нет иерархии. А выпускникам полезно освежить азы. 

— Как вы интегрируетесь в австрийское общество?

— Первые шаги были непростые. Чиновник в магистрате, который выдает виды на жительство, был максимально недружелюбным. Переводчица, которая была со мной, вышла с огромными глазами: «Марина, он говорил, что вы приезжаете сюда отбирать нашу работу». Я была в шоке: я — белая женщина, с приглашением на работу, квартирой и легальным статусом. Если он так ведет себя со мной, то как обращается с другими? 

Это был негативный опыт за пределами моего театрального пузыря, где все дружелюбны. Но сын пошел в школу, я подучила немецкий… Да, был период языкового ступора, я даже обращалась к психотерапевту. Мне жизненно важно делиться своим мнением, а на встречах педагогов я сидела и пыталась понять, о чем говорят. Было важно услышать, что это нормальный процесс. Язык — это не только слова, это интонация, способ выстроить границы. Когда мучительно вспоминаешь слова, чтобы выразить мысль, — психологически тяжело. Но сейчас все в порядке.

— На каком языке вы преподаете?

— До недавнего времени на английском. Но в прошлом семестре делала спектакль на немецком, а в этом году начала на нем преподавать. Пока не чувствую себя свободно, стрессую, смогу ли выразиться четко? Но театральные студенты очень открыты и настроены добродушно. Я могу не бояться делать ошибки. В другом университете очень бы стеснялась. 

— Вы только преподаете или выходите на сцену?

— В основном преподаю. Но в последнем учебном спектакле играла вместе с выпускницей, мне очень понравилось, решила делать такое чаще. Стараюсь участвовать в читках и дискуссиях. А еще сделала моноспектакль «Connection» о беларуских политзаключенных и европейской реакции на ситуацию в Беларуси, с которым гастролировала по Европе.